Виктор Гюго - Сочинения

Он был малодоступен и потому удобен для их целей.

Часам к одиннадцати контрабандисты, вероятно, те самые, на которых рассчитывал Клюбен, собрались со своими тюками на скалистой площадке Кручи. Перевозчики контрабанды не дремлют: они были начеку. И их удивил парус, внезапно вынырнувший из-за темной громады Пленмонского мыса. Светила луна. Контрабандисты следили за парусом, опасаясь, не вздумалось ли какому-нибудь береговому сторожу, вести наблюдение из засады у Большого Гануа. Но парусник миновал Гануа, оставил позади на северо-западе Бу-Блондель и исчез в открытом море, в синеватой дымке, затушевавшей горизонт.

– Куда к черту несет эту лодку? – переговаривались контрабандисты.

В тот же вечер, чуть закатилось солнце, кто-то постучал в дверь «Дома за околицей». То был подросток в коричневой одежде и желтых чулках, – по-видимому, причетник приходской церкви. Двери и ставни «Дома за околицей» были наглухо заперты. Старая рыбачка с фонарем в руке, бродившая по отмели в поисках «плодов моря», окликнула юношу и обменялась с ним следующими словами у самого входа в дом Жильята:

– Чего тебе нужно, малый?

– Нужен здешний хозяин. – Никого тут нет.

– Где же он?

– Кто его знает!

– Завтра-то он будет? – Кто его знает!

– Может, он уехал?

– Кто его знает!

– Видите ли, тетушка, его хотел навестить новый приходский священник, его преподобие Эбенезер Кодре.

– Кто его знает!

– Его преподобие послал меня узнать, будет ли хозяин «Дома за околицей» завтра у себя.

– Да кто его знает!

Целые сутки месс Летьери не спал, не ел, не пил; поцеловав в лоб Дерюшетту, он осведомился, нет ли известий о Клюбене, затем подписал заявление о том, что не намерен подавать никакой жалобы на Тангруйля, и выхлопотал ему свободу.

День он провел в конторе Дюранды, опершись на стол, полусидя, полустоя, и кротко отвечал тем, кто с ним заговаривал. Впрочем, человеческое любопытство было удовлетворено, и «Приют неустрашимых» опустел. В готовности посочувствовать чужому горю скрыто желанье обо всем разведать. Двери затворились; Летьери остался вдвоем с Дерюшеттой. Огонек, мелькнувший было в глазах Летьери, погас; они снова были полны скорби, как в первые часы после свершившейся катастрофы.

Встревоженная Дерюшетта, по совету Грае и Дус, молча положила перед ним на стол чулки, которые месс Летьери вязал в ту минуту, когда пришла печальная весть..

Он горько усмехнулся и сказал:

– Право, вы считаете меня дураком.

Помолчав с четверть часа, он добавил:

– Причуды хороши, когда человек счастлив.

Дерюшетта убрала чулки и, воспользовавшись случаем, убрала заодно компас и судовые документы, на которые месс Летьери смотрел чересчур упорно.

После обеда, незадолго до вечернего чая, дверь отворилась, и вошли двое в черном – старик и молодой.

Молодого, вероятно, читатель уже приметил в ходе нашего повествования.

У обоих посетителей была строгая осанка, но строгая по разному: серьезность старика, так сказать, соответствовала его общественному положению; серьезность юноши – его характеру; одна дается саном, другая – мыслью.

Судя по их одежде, оба были духовными особами, оба исповедовали официальную религию.

В молодом человеке поражало несоответствие между его глубоким серьезным взглядом, видимо отражавшим склад его ума, и его наружностью. Но не серьезность, которая допускает страсть и, очищая ее, возвеличивает, вызывала изумление, а красота юноши. Ему минуло двадцать пять лет, раз он уже стал священником, но на вид ему было не больше восемнадцати. Он олицетворял и гармонию и контраст: душа его, казалось, была душой страстотерпца, облик – обликом любовника.

Он был белокур, румян и свеж, очень строен, на нем превосходно сидел костюм строгого покроя; щеки у него были девичьи, руки выхоленные; держался он непринужденно и просто, хотя и сдержанно. Все в нем дышало очарованием, изяществом, почти чувственным обаянием, но его проникновенный взгляд как бы умерял эту чрезмерную миловидность.

Чистосердечная улыбка, задумчивая и добрая, обнажала ровные белые зубы, и в этой улыбке было что-то детское. В нем сочетались привлекательность пажа и достоинство епископа.

Густые белокурые волосы, отливавшие золотом, как будто они задались целью пленять, обрамляли высокий, чистый и красивый лоб. Едва заметная изогнутая морщинка залегла между бровями, вызывая смутное представление о парящей мысли, которая, подобно птице, распростерла крылья на его челе.