Людмила Гурченко - Аплодисменты

Надя Мухина папе очень нравилась. Это обаятельная женщина со вздернутым носиком и прелестной улыбкой, по профессии инженер. Она так внимательно слушала папины рассказы, так искренне смеялась, что лучшего собеседника для него и представить было нельзя. В Москве он друзей еще не завел и потому страдал без общения. Кроме того, Надя еще была и «дамочка» в папином вкусе. И он ее ждал…

– Почему Надя до тибя не приходить? Может, она на што-то обиделася?

– Да нет, папа, не выдумывай.

Приходила Надя. Все папины болезни как рукой снимало. Он был здоров, бодр и весел. Угощал Надю чаем, медом, настоятельно советовал пить молоко. И невозможно было поверить, что пятнадцать минут назад он просил маму поставить банки, заварить траву, кряхтел:

– Вот уж точно, не сегодня-завтра помру. Останисся одна, тогда успомнишь Марка. Такого раба больший в тибя не будить. Ну, ты-то одна не задержисся, дай тибе бог счастья. А мне пора на покой…

А сейчас с Надей он был такой молодой и красивый. Мы с мамой старались не делать «акцента» и давали ему полную свободу. А сами сидели на кухне. К нам из комнаты доносились знакомые папины рассказы, которые перемежались взрывами Надиного смеха. Надя так оригинально смеется – ее смех сразу, вдруг, без разгона, надолго повисает на высокой ноте, а потом уже делает разгон: «А‑а‑а! Ха-ха! Ха-ха-ха!» И папе эти взрывы очень нравились. Он еще круче заворачивал, чтобы почаще слышать Надин смех.

Папа три раза рассказывал ей про Германию, «бароньский» замок, про Рокоссовского, а потом, шепотом – про шахту, про свою буйную молодость, про «етага брата» (кивая в сторону мамы), которого в то время у него сначала были сотни, а потом уточнил – «четыреста штук». И опять: «А‑а‑а! Ха-ха! Ха-ха-ха!»

– Марк, а почему ты не сообщил Наде, что родился на грани двух веков? Хи-хи-хи…

– А она меня и не спрашивала. Ей ето неважно. Я свой возраст не скрываю. Я родився 23 апреля 1899 года у день святого Марка. Ето и бог, и люди знають.

Надя собиралась уходить, и папа начинал нервничать.

– Ну чего тибе иттить? Уж ночь на дворе, оставайся в нас. Муж твой у командировки, а ты, як верная жена, – у подруги.

Утром он будил Надю на работу. Готовил чай – уже выбритый, причесанный, свежий. Напевал свою любимую частушку:

А когда Надин муж возвращался с гастролей – он музыкант, и я много работала с ним в концертах, – папа с ним выпивал «за честь, за дружбу». Себе подливал минеральной, ну а Надиному мужу – водочку. Папа ему рассказывал, какая у него верная «спутница жизни», как же она ждала своего муженька.

– Она тут нас усех позамучила… все Юрик да Юрик, Юрик да Юрик… Прямо жить без тибя, Юрик, не можить.

Юра расплывался в улыбке, таял, чувствовал себя неотразимым, а Надя смотрела на меня с недоумением.

– Когда я говорила «Юрик»? Я его вообще ни разу в жизни Юриком не называла…

– Марк! Что ты болтаешь? Вечно лезешь не в свое дело. Это семья.

– А што я такога сказав? Што верная жена ждала своего мужа? Так ето так и есть. Она была в нас, никуда не ходила. А ему радость. Ты видела, якой он был радый? А? То-то. Надо людям радость делать. Хай усе будить радыми! Ты бы мне лучий банки поставила, а то зразу насыпалася. От не сегодня завтра помру, тогда успомнишь Марка. Такога раба больший тибе у руки не попадеть…

Многие папины пророчества сбылись. Кроме одного. Не нашла себе мама «такога раба». Она и сейчас разговаривает так, будто папа где-то тут, рядом: «Вот Марк говорит», «Вот папа считает», «Папа этого не любит», и вдруг вспоминает какую-нибудь обиду времен 1936 года, и у нее вырывается: «А вот твой любимый папочка позволяет…» – «Позволял, понимаешь? Прошедшее время, мамочка». Она сразу стихает, уходит в другую комнату. И ищет утешения в Маше. На нее она смотрит с обожанием и нежностью. Я давно уже не понимаю, чья это дочка – моя или мамина. Не дай бог мне сделать Маше резкое замечание. Начинается такая гроза, что лучше и не связываться. Лучше промолчать. Ничего не докажешь и не справишься.

Они очень похожи – моя дочь и моя мама: обе абсолютно лишены тщеславия, предельно скромны в своих желаниях.

– Мам, что тебе привезти?

– Да у меня все есть. Ты себе…

– Маша, что тебе привезти?

– Мам, привези знаешь что… открытки. Ну и жвачку.

У обеих любимое место – кухня. Холодильник – хлоп-хлоп. И мои бесполезные окрики: «Поменьше хлопайте холодильником!» И мамино: «Но мне нужно подсолнечное масло!» А потом из кухни – запах колбаски, шепот и тихое хихиканье.