Людмила Гурченко - Аплодисменты

Она мне показывала отснятый материал. На экране шла сцена знакомства главного героя с характерным, эксцентричным вторым героем. Главный герой называет свое имя и ждет ответа. «А ты чечеточку бьешь?» – неожиданно спрашивает второй герой. В просмотровом зале раздался смех, а на экране этот второй герой стал проделывать замысловатые каскады чечетки…

– Кира! Как здорово! Приглашали балетмейстера? Правильно, ради этого стоит. Прекрасный ход! – Я хохотала от удовольствия, а потом вдруг осеклась и посмотрела на Киру.

– Узнала?

Я заплакала…

Папа собирал вырезки из газет, где было написано обо мне – и хорошие рецензии, и плохие, – и аккуратно их подклеивал. Папа не пропускал ни одного моего фильма в повторном прокате. А когда с 1963 по 1966 год я работала в театре «Современник», папа с мамой специально приезжали в Москву, чтобы посмотреть спектакль с моим участием. Где бы папа меня ни видел: в кино, по телевизору, в концерте или слушал по радио, он всегда плакал. В «Современнике», играя на сцене, я каждую минуту чувствовала, что папа сейчас плачет и что в темном зале мелькает его белый платок.

В спектакле «Голый король» по пьесе Евгения Шварца я играла гувернантку. Это острохарактерная роль. Длинный острый нос, черный парик, скрывающий лоб до бровей, вместо глаз – черные точки.

В антракте мама объясняла папе суть пьесы. А в конце спектакля, когда все актеры выходят на поклоны без грима, папа чуть не разрыдался, еле сдержался:

– Лель, што ж ето? Не могли ей роль якую подобрать? Вышла на сцену у самом конце, покланялася, и усе. Не могу, Лель, жалко дочурку…

– Марк! Люся играла одну из интереснейших ролей. Ты что, не узнал Люсю? Она играла смешную гувернантку, ты же смеялся, Марк.

– Вон тую, што с длинным носум? А, мамыньки родныи! Ах, ты ж моя птичка дорогенькая! Смотри, родную дочурку и не познав… Во, брат…

А меня потом просил, чтобы я больше таких уродов не играла:

– Хай етих уродов другим дають, хай поищуть. А ты в меня красивая, ззящненькая.

В программках, среди действующих лиц, в конце было написано: девушка – Гурченко, прохожая – Гурченко, манекенщица – Гурченко, девушка с монеткой – Гурченко.

– Тибе з етаго театра надо втикать. Тут в тибя ничегинька не выйдить.

Папа первый произнес мои мысли вслух.

Но я ждала. Надеялась на роль… а потом отболело. Я ушла из «Современника». Ушла в никуда. Зато с легким сердцем. А жаль. Большой заряд пропал. Но жизнь в театре меня закалила. Я не жалею, что работала в «Современнике».

Я много ездила по стране с концертами – заработаю денег, приеду в Москву… «Звонили мне?» Папа и мама сразу меняют тему, что-то возбужденно рассказывают, я им подыгрываю, а все втроем думаем об одном: «Не звонили». Ну что ж…

Пойду в комиссионный магазин, куплю тарелку, повешу на стенку и долго на нее смотрю.

– Надо, дочурка, иметь про черный день, а ты на ерунду… Надо копейку беречь. Вон як она достается, вся осунулась.

– Хи-хи-хи, с каких это пор ты, Марк, котик, стал такой бережливый?

– Утикай, я щас з дочуркою разговариваю.

– Папочка, дорогой, а кто первый начал? А бронзовое зеркальце, а бисерное платье?

– Эх, таго платтика никогда не забуду. Ето я тибе настыящий вкус привив. Што да, то да, што там гаварить. А теперь, дочурка, такое время, работы у кино нема, надо придержаться, а ты усе стены тарелками позавалила! Хай воздуху у доме больше будить.

Когда ко мне приходила подруга Надя, папа ее водил по комнате и рассказывал, как экскурсовод:

– Во, Надь, шо она делаить, глянь. Вот за етага пацана учера двадцать рублей улупила!

«Пацан» – это небольшая миниатюра на фарфоре «Павел Первый в детстве со щеглом в руке».

Еще раньше у меня в доме появилась картина, на которой ангел-работник летит строить божий храм. В одной руке у него клещи, в другой молоток. Папа рассматривал картину, удивлялся, что она написана не на полотне, а на дереве.

– Марк Гаврилович, а почему он с клещами и молотком?

– Надь, я сам смотрю на него, смотрю. Думаю, ведь ангел, ведь ще ребенык, а вже слесырь. – И тут же краем глаза наблюдал за реакцией. С тех пор у нас картина с ангелом так и называлась «Слесарь».

– Марк, – говорила мама во время ремонта, – не разбей «пацана». А «Слесаря» будем перевешивать в другое место?

И никто уже не смеялся. Привыкли.