Людмила Гурченко - Аплодисменты

Слух о моем появлении в Харькове просочился и пополз по всему городу. И началось все то же самое, что и в Москве. Но за неимением телефона люди отовсюду шли прямо к нам домой, без предупреждений. И наш двухэтажный обветшалый домик (не знавший ремонта с дореволюционных лет – только однажды к 1 Мая стены его окатили мелом) – наш домик и наша маленькая полуподвальная квартирка превратились в штаб-квартиру, куда приходили и приезжали, откуда уходили и уезжали, где знакомились и договаривались. Папа был весел и счастлив. Сбылась его мечта: «Дочурку увесь мир будить знать! Ну, ще пока увесь мир не знаить, зато наша страна знаить уся. А наша страна, щитай, одна шестая часть усеи Земли – так лектор говорив».

А сколько удовольствия получал мой папа, читая письма! Он их распределял на три группы, три категории: «Ответить», «Не отвечать», «Подумать». Надписи он делал на конвертах жирным красным карандашом.

«Ыть ты, якая приятная девычка! Тоже целить ув артистки. Хай идеть с богум». – «Ответить».

«Людочка, я, конечно, понимаю, что я вам нужен, как архиерею гармонь. Мне 26 лет, но я еще учусь и хочу иметь образование. Кстати о гармони. Пришлите мне пять тысяч рублей на баян. Что вам стоит? Вы же теперь миллионерша».

– Лель, як же ето? Значить, в нашей дочурки целый миллион? А мы ей сами ув Москву деньги на комнату высылаем. – «Подумать».

С подобной же просьбой ко мне обращались женщины, чтобы сшить себе такое платье, как у меня в фильме, или чтобы я выслала свое: «Мне так хочется такое же платье, я очень похожа на вас!»

– Лель, ничегинька не понимаю.

– Марк, котик, милый. Люди популярность прямо приравнивают к заработкам. Ты же проходил политэкономию… Ну, прости, не сердись, это я пошутила…

– Лель, а як же дочурке теперь дальший? А если больший не дадуть ще одну «Карнавальную ночь»?

– Марк, котик, будем высылать, как и высылали.

– Да ето я увсегда пожалуйста, з дорогою душою для моего кровнага ребенка…

Как-то утром, рано, раздался стук в дверь. Мы с папой притихли, а мама пошла на разведку.

– А здесь живет артистка? Нам бы хотелось на нее посмотреть.

– А кто вы?

– Это не важно. У нас большой спор возник.

– Я вас слушаю.

– Говорят, что ей сорок лет, что ее в кино просто так сделали.

– Я ее мать. Мне тридцать девять. Как же моей дочери может быть сорок?

– Во молодец мама! Як им врезаить. Пойду посмотрю, што за бабы.

Выяснилось, что кто-то приехал из Москвы и там, на студии, из достоверных источников сообщили, что мне на самом деле сорок лет, и много еще чего. Папа пригласил их в дом. Усадил за стол. И глазом приказал маме подать им завтрак. Поставил на стол бутылку водки и несколько бутылок пива. Себе приготовил минеральную «Березовскую». А потом к столу пригласил меня:

– А вот и моя дочурка, киноактриса.

Женщины заерзали, заулыбались. Они казались мне уже старыми, им обеим было лет по тридцать. Я им вежливо отвечала на какие-то вопросы, косилась на маму, мама на папу. А он, наливая женщинам водку, советуя запивать ее пивом, произносил «за честь, за дружбу». Потом вынес баян и громко, на весь двор, заиграл. Женщины развеселились и под хмельком запели: «Зачем тебя я, милый мой, узнала…» Мама переменилась и стала подыгрывать папе. А он вдруг резко прекратил «завтрак».

– Значит, бабы, вот якое дело. Вы щас на пару выглушили поллитру и три поллитры пива. Он якеи морды красные стали. А вот моя дочурка. Она ж еще ребенык. Эх вы! Идите немедленно с глаз долов! И усем скажите, хай не несуть напраслины. А то у меня, бабы, – и он через стол протянул свой кулак, – пять братов свинцом налиты, смертю пахнуть!

– Да мы что… мы ничего… Это не мы…

– И чтобы ни звуку!

– Ну, Марк, котик, если мы так будем всех встречать, нам с тобой и трех зарплат не хватит.

– Да я лучий у трубу вылечу, а дочурку ув обиду не дам!

Как хорошо дома – защита. С папой, с мамой ничего не страшно…

Папа нас уговорил, и в харьковской филармонии были объявлены мои выступления. В первом отделении работали артисты местной филармонии, а во втором выступали мы – вдвоем с известной харьковской пианисткой Анной Фраймович. Мама была со мной за кулисами на охране, а папа сидел в первом ряду рядом с моим педагогом по пению из музыкальной школы. Она, забыв, что я сейчас не на уроке, все время шевелила губами и дирижировала. Тут же находились наши соседи, работники Дворца пионеров, мои одноклассницы со своими родителями. Зал был переполнен. Люди сидели и на приставных стульях, и стояли… Дирекция филармонии потирала руки. План был выполнен на квартал вперед. В грим-уборной даже цветы и фруктовая вода. Выступать перед своими – дело неблагодарное. Все меня знают с детства. Когда перемены происходят на глазах в течение времени, они мало фиксируются вниманием. Все-таки за три года учебы в институте я многому научилась. И теперь я и для своих была новой. Потому что ровно через две-три песни наша харьковская непростая публика, если бы было что-то не так, дала бы мне это понять. Я передавала людям в зал чувство родственное, интимное. Вот мой родной Харьков, мои дорогие харьковчане. Я здесь родилась и выросла рядом с вами. Здесь, на Сумской, я видела первые жертвы войны. Здесь, в кинотеатре, я смотрела первые в жизни кинофильмы. Здесь проходили немцы. Здесь, в зале филармонии, я слушала известных музыкантов и певцов из Москвы. Здесь я девочкой пела на отчетных городских концертах музыкальной школы. И вот теперь я выросла. Сбылась моя мечта. Я стала актрисой. И сейчас «я дарю вам песню эту»! Ну, пожалуйста, «помиритесь те, кто в ссоре». И пусть «хорошее настроение не покинет больше вас»! Мои дорогие харьковчане! Они меня не отпускали. А я уже спела все пятнадцать песен, которые были у меня в репертуаре. Я так и сказала: «Больше не подготовила. Мне говорили, что надо десять-двенадцать песен, а у меня – аж пятнадцать! А вы приходите завтра». В зале засмеялись и зааплодировали. Пришлось три раза подряд спеть песни из веселой музыкальной кинокомедии. После концерта люди не расходились. Они выстроились вдоль лестницы с обеих сторон. И мы шли сквозь живой коридор людей. Папа вел меня под руку. Люди благодарили, жали руку, говорили очень приятные слова. Я подписывала свою фамилию и протягивала открытку папе. Он с удовольствием быстро ставил свой отработанный автограф. Папа кланялся направо, налево, иногда с кем-то здоровался, иногда информировал: «Я отец актрисы». Вот, папочка, любименький, я тебя не подвела, ты мною гордишься.