Федор Раззаков - Роковые женщины советского кино

Шувалов мне сразу понравился. Но сам он поначалу проявлял интерес к другой актрисе.

…Я сижу в номере Натальи Варлей – нашей главной героини. Наташа очень хорошенькая, особенно когда поет, романтично перебирая струны. Шувалов, на которого я положила глаз, ей явно симпатизирует.

Валера в свои тридцать лет не выглядел неотразимым сердцеедом. Но было в нем что-то подкупающее, актрисы в него влюблялись. Скорее всего, секрет заключался в спокойной уверенности – профессиональной и мужской. Взгляд цепкий, но лишенный цинизма. Таким внимательным глазам очень хочется понравиться.

Ну и как же быть? Как обратить на себя его внимание? Я старше Варлей лет на десять, петь не умею. Сижу и думаю: «Чем взять-то?.. Черт побери, неужто я ни на что не гожусь?!» И тут приходит решение: стихи! Ахматова, Блок, Северянин не подвели. А исход атаки предрешила «тяжелая артиллерия» – Марина Цветаева…

Смотрю на Шувалова. Кажется, пробило. Как бы в ответ на Цветаеву он вспоминает стихи Мандельштама…

Назавтра я получила от Валеры несомненный знак внимания. Мы снимали эпизод на болоте, и я набрала воды в кирзовые сапоги, в которых ходила моя партизанка. Между дублями Шувалов подошел, предложил глоток коньяку из своей фляжки и неловко вынул из кармана пару чистых сухих носков! Казалось бы, не бог весть какой жест. Но у меня хватило ума его оценить: выходит, заранее побеспокоился – захватил с собой эти трогательные носочки! В общем, снова задел за живое мое слабое влюбчивое сердце…

Свою основательность и надежность Валера подтвердит в будущем не раз и не два. Но мне уже не нужны подтверждения – я влюбилась. Мне нравилось, что у Шувалова есть характер, темперамент и при этом он умеет быть внимательным и бережным. Я устала от бешеных страстей, от ревности и давно уже нуждалась в покое, заботе и доверии…»

После возвращения в Москву отношения Лужиной и Шувалова продолжились, причем отнюдь не платонические. Казалось бы, теперь самое время было объясниться с Чардыниным и официально сойтись с Шуваловым. Но Лужина не торопилась. Так тянулось до Старого Нового года – 13 января 1970 года. Вспоминает Лужина:

«Я пришла в гости к Валере. Мы встретили праздник, выпили шампанского, и вдруг голову будто стянуло обручем. «Скорая» диагностировала гипертонический криз. А специалистка из Минздрава, которую нашел Шувалов, вынесла вердикт куда серьезнее: необходима срочная госпитализация. Это микроинсульт».

С лечащим врачом мне повезло. Доктор Талантов тогда сказал: «Я тебя сам поставлю на ноги, никаким нейрохирургам не отдам: того гляди – искалечат, инвалидом останешься». Александр Александрович дотошно искал причину болезни, подробно расспрашивал, не было ли у меня сильных ушибов головы. Шутка ли, инсульт в двадцать девять лет! Я припомнила травму на съемках в Крыму, когда без дублера играла в сцене автоаварии, и еще… увесистые оплеухи, которыми награждал ревнивый супруг.

У меня не было стопроцентной уверенности, что виноват Леша, но видеть его совсем не хотелось. Когда муж вернулся в Москву и пришел меня навестить, Талантов объяснил ему, что я не хочу с ним встречаться: возможно, это его вина, что я оказалась на больничной койке. Чардынин был пристыжен и раздавлен.

Если мужа ко мне не пускали, то Шувалов появлялся регулярно. Стояла зима, а он приходил с цветами, приносил сочные помидоры, что в советское время было невиданной роскошью.

Пять месяцев пришлось проваляться в клинике. Когда вышла, объявила Чардынину, что ухожу. Вернее, покинуть дом пришлось ему. Мы уже жили в двухкомнатной кооперативной квартире на улице Удальцова и строили «однушку» в Большом Тишинском переулке – надеялись съехаться. В эту-то однокомнатную Леша и отправился. За пять месяцев моего отсутствия он кое-как свыкся с мыслью, что так или иначе придется менять свою жизнь.

Едва Чардынин переехал, меня охватило чувство защищенности и душевного покоя. Это называется «как за каменной стеной». Я знала, что меня больше никто не обидит и не ударит. Что муж не будет сутками пропадать непонятно где и с кем, не бросит больной и беспомощной. Я впервые серьезно задумалась о детях. И поняла, что хочу ребенка от Шувалова…»

В 1971 году Лужина родила ребенка от Валерия Шувалова – сына Павла.

«Врачи возражали против родов: говорили, что сосуды могут не выдержать. Один доктор Талантов разрешил: «Рожай. Беру ответственность на себя!»

Валера дал сыну имя своего отца: Павел. По утрам сам ходил на молочную кухню, чтобы я могла подольше поспать. Подруги до сих пор вспоминают, как нежно и бережно Шувалов со мной обращался: «Кисулечка, рыбулечка» – только так и называл…