Роман Воликов - Тень правителей

– Ты уж постесняешься! – я накатил винца и извинился за «жидяр». – Ты извини, ляпнул не подумав.

– Ерунда! – сказал Николай. – Между прочим, жид не более чем южнорусская транскрипция немецкого слова Jude, что означало еврей. Без всякой эмоциональной окраски, просто человек такой национальности. Но какая ещё работа могла быть у тихих евреев в Запорожской сечи? Кабатчики да менялы, любимое занятие всех изгоев во все времена. Вот и кричали казачки пьяными голосами: «Жид, налей! Жид, подай! Жид, скотина, скости православному долг!» Так и превратилось постепенно в оскорбительную кличку. Вообще, влияние национального на характер человека вещь туманная. Как там, у великого поэта: «Знаком я был с коренным русаком по фамилии Штольц, и встречал натурального немца, которого звали Иванов…».

Однако мы отвлеклись. Липон, весьма распространенное в современном греческом словцо-паразит, примерно означающее наше «итак», но с несколько туповатой глубокомысленностью, что вообще свойственно южанам. Я, конечно, не сразу, но в какой-то момент ясно определил свою жизненную позицию: не делать ничего, что противоречило бы моим собственным представлениям о полезности, честности, справедливости и так далее. И если мои представления противоречат общепринятым, то насрать я, строго говоря, хотел на мнение посторонних. Но, в свою очередь, я своё мнение тоже никому не навязываю. В этом смысле, я затворник.

– Хорошо тебе! – сказал я. – У меня семья, да и родители не молоденькие, помогать надо.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказал Николай. – Ответственность перед подрастающим поколением, забота о ближних. Прекрасно. Почти как у Платона – благо это общественно полезный труд. Я обеими руками за. Но… Это уродливое но, сгубившее немало умов и так портящее настроение богу, если он есть, конечно. Слишком много мужчин и женщин в конце жизненного пути вдруг с ужасом оглядываются назад и осознают, что прожили жизнь бездарно, нелепо, делали всё не так и невпопад, и никому их старания были не нужны, и пытаются на пороге небытия что-то изменить, стать другими, но силенок уж почти нет, и судороги эти ничтожны и смешны. Можно ли избежать такого финала? Не знаю. Понимание гармонии также безвозвратно кануло в Лету, как и многое другое. Остается лишь нащупывать в темноте. А для этого надо думать. А думать лень, тем более, что гарантий нет.

Людмила, всё последнее время клевавшая носом, вдруг очнулась:

– Меня сегодня кто-нибудь трахнет?! Тоже мне мужики, всё талдычат да талдычат. Педики грёбанные…

– Спокойно, киса! Пьянство не красит дам! – сказал Николай. – Поднимайся-ка ты в спальню, секус скоро будет.

– Только обещаете… – Людмила неверной походкой отправилась наверх.

– Между прочим, устами падшей женщины глаголет истина, – сказал Николай. – Завершая наш спор, могу только произнести банальную истину: всё надо делать вовремя! Обидно, что всё время не получается.

– Обстоятельства… – расплывчато сказал я и подумал в манере Николая: «А что, собственно, есть эти обстоятельства?»

– В противовес могу ответить: каждый кузнец своего счастья, – сказал Николай. – Сколько ещё бредовых измышлений привести в пример? Нет никаких обстоятельств, никакого кузнеца и ничего предначертанного. Сопротивляться судьбе также бессмысленно, как и верить ей. Человеческую жизнь направляет интуиция, во всяком случае, того, у кого она есть.

– Налей! – сказал я. Мысль отправиться вслед за Людмилой всё больше увлекала меня. – Чего-то ты меня под утро совсем запутал. Верить, не верить. Когда кажется, креститься надо.

– И то верно, – Николай устало потянулся и посмотрел в окно. – Хотя я некрещёный. А в этом деле честность нужна. Рассвело. Давай-ка передохнем. Я буду в кабинете, если что. Барышню сам найдёшь?

– Как-нибудь справлюсь, – сказал и потопал на второй этаж…

Я проснулся в то время, когда порядочные люди обедают, то есть часа в два. В кровати рядом со мной никого не было, но в спальне ещё оставался пряный запах недорогих людмилиных духов.

Удивительно, но голова не болела. Просто она была набухшая, как стог сена после дождя. Я лежал и тупо смотрел в потолок. Никаких мыслей, ни связных, не бессвязных не было. Некое состояние прострации, у меня произошло нечто подобное один раз, довольно давно, когда я перенервничал на защите диплома в институте.

Я тягостно вздохнул и сказал вслух: – Ладно, ехать пора! Завтра к станку!

Я оделся и спустился на кухню. Николай, в том же халате и бандане, что-то варганил на плите.