Луис Ламур - Джубал Сэкетт

Около женских тел стояли плетеная корзинка с зерном и кувшин, в котором когда-то, несомненно, хранилась вода или какая то другая жидкость. Не было ни оружия, ни драгоценностей, но у меня возникло ощущение, что когда эти тела оставили здесь, то положили и еще что-то. Я медленно отступил на несколько шагов, осматриваясь вокруг. В этом зале также сохранялась идеальная чистота. Пол явно подметали. Напрасно я искал ключ к тайне покойников. Кто они, откуда появились? В пещере не было ничего, а обследовать тела у меня не возникло желания. Я решил оставить их лежать так, как они лежали уже много лет.

Лет? Может, даже веков. В пещере прохладно, скорее даже холодно. И сухо. Вероятно, сюда не проникал теплый воздух из соседнего помещения. Я попятился. Глаза мертвецов, казалось, следили за мной. У выхода помедлил и что-то заставило меня произнести:

— Теперь я оставлю вас так, как вы есть. Я могу что-нибудь сделать? — Губы не пошевелились, в глазах ничего не мелькнуло. Я покачал головой. Чего я ожидал? Что я, суеверен, как индеец? Однако во взгляде мужчины, казалось, возникла мольба о чем-то. — Я очень хотел бы вам помочь, — тихо добавил я.

Согнувшись, я вышел в наружную пещеру и собрал свои немногочисленные вещи. Пора было уходить. Однако я собирался медленно и неохотно.

Вдруг как будто кто-то проговорил:

— Найди их!

Я резко повернулся, нахмурившись. Действительно ли я слышал голос? Или это воображение играет?

Найти — кого?

Ичакоми? Или я должен разыскать кого-то еще? Кого-то, подобного тем, кто похоронен в пещере? Кто сказал мне это, или это плод моей фантазии? Не важно. Пора уходить.

Закинув за плечи мешок и подобрав лук, я вышел из пещеры навстречу дню.

Секунду постоял, прислушиваясь.

Все органы чувств напряглись, настроенные на опасность, поскольку она всегда рядом. Я ничего не услышал, не почувствовал, не увидел, кроме спокойного леса и синего неба над головой.

Я походил, нашел тропу и продолжил свой путь. Как всегда, определил по дороге, кто прошел здесь до меня. Обнаружить удалось только следы оленя и птиц, а также место, где тропу пересекла змея. Я шел по утреннему лесу в новой стране, где мало кто побывал до меня. Вероятно, после тех людей, которые остались там, в пещере, ни один белый не топтал эту землю.

Мой мозг, как всегда, работал на двух уровнях. Одна его часть, настроенная на опасность, следила за всем, что меня окружало, ничего не упуская из виду, другая — владела моими собственными мыслями. В то утро я недоумевал от своих поступков.

Почему я решил идти на запад? Чтобы исследовать новые земли, сказал я себе. Чтобы первым увидеть, первым испытать. И это все? Объяснение не устраивало меня, в нем явно не хватало чего-то главного. А может, я хотел проявить самостоятельность? Все одолеть самому? Замкнуться в себе?

Мой отец и старшие братья — люди действия. Они умели принимать на себя ответственность. Такими их сделали обстоятельства. Живя рядом с ними, я вынужден был довольствоваться второй ролью, идти, так сказать, в фарватере, подчиняясь их решениям и оставляя всю ответственность на них. Я отличался не меньшей деловитостью, чем они, однако находился все время как бы в их тени. Мой уход освободил меня от тенденции быть только последователем. Все решения теперь принимались мной, а вся ответственность за их качество ложилась на меня.

Но эти объяснения не исчерпывали все.

Какой-то внутренний голос звал меня на запад, нечто большее, чем страстное желание отца перейти далекие голубые горы. Тем не менее я, конечно, очень хотел увидеть, что находится за Великой рекой, за Далекими землями, за Сияющими горами, и вообще все, что будило воображение и имело какую-то непонятную связь с кем-то или чем-то. Мой порыв не поддавался разгадке, хотя мы часто говорили об этом и с Сакимом, и с отцом.

Законченный реалист Янс насмехался над нами, а нас забавляли его насмешки. Брат верил только в то, что мог увидеть, потрогать, попробовать на вкус и пощупать. Он мало верил в дар ясновидения, которым обладали Лила и мой отец. Он незлобиво ворчал на них или просто отмахивался от их точных предположений. Он говорил, и несомненно правильно, что наши органы чувств воспринимают колебания, о которых мы не знаем, предупреждая нас об изменениях в погоде, о приближении врага и о прочих подобных вещах. Он утверждал, что наше сознание имеет несколько уровней и само выбирает, на какие ощущения и колебания обращать немедленно наше внимание, а какие могут подождать. В его рассуждениях сквозила логика, и мы спорили с ним.