Патрик де Витт - Братья Sisters

Коридоры гостиницы полнились гомонящими шлюхами: девки судачили о том, как Мейфилд весь в крови уехал куда-то, а его трапперы и вовсе пропали. Заметив шлюху, развлекавшую Чарли — зеленушность у нее на лице спала совсем ненамного, — я отвел ее в сторону и спросил, где бухгалтерша.

— Ее к доктору повезли.

— Она жива?

— Скорее всего. Ее постоянно к доктору возят.

— Когда она вернется, передай ей вот это.

Я сунул в ладонь шлюхе сто долларов.

— Господи Иисусе! — уставилась она на деньги.

— Через две недели я вернусь и проверю: если бухгалтерша не получит деньги, то взыщу с тебя. Ясно?

— Мистер, что я вам сделала? Стою себе в коридоре…

— Это тебе.

Я подсунул шлюхе двойной орел.

Положив монету в карман, девка посмотрела вслед уходящему по коридору Чарли.

— Полагаю, ваш брат мне бы сотню не отвалил?

— Нет, не думаю.

— Значит, у вас в крови романтики больше?

— Кровь у нас одна и та же. Просто используем мы ее по-разному.

Развернувшись, я пошел прочь. Не успел сделать и пяти шагов, как шлюха окликнула меня:

— Чем она заслужила этакие деньжищи?

Остановившись и подумав, я ответил:

— Она красива и добра ко мне.

Надо было видеть лицо этой шлюхи: бедняжка не знала, что и подумать. Ничего не сказав, она бросилась к себе в комнату, захлопнула дверь и дважды очень громко вскрикнула.

Покинув город, мы поехали вдоль реки. На встречу с Моррисом мы уже несколько дней как опоздали, однако ни меня, ни Чарли задержка нисколько не волновала. Я перебирал в памяти, сортируя, события прошедших дней, и в это время Чарли вдруг захихикал. Я на Жбане успел отъехать вперед и, не оборачиваясь, поинтересовался, что так насмешило братца.

— Я вспомнил день, когда наш папаня преставился, — ответил Чарли.

— Да? И что?

— Мы с тобой сидели в поле за домом, поедали свой обед, и тут закричала матушка. Помнишь, кстати, что мы ели?

— Не понимаю, к чему ты.

— Мы грызли яблоки. Матушка завернула их в тряпицу и отослала нас прочь из дому. Похоже, знала заранее, что будет ссора.

— Тряпица та была красная, линялая.

— Точно, а яблоки зеленые и недоспелые. Ты грыз их и морщился. Такой малявка был, а разбирался!

— Я и сейчас помню эту кислятину. Скулы свело, и рот сию же секунду наполнился слюной.

— Стоял самый жаркий день самой жаркой летней поры. Мы с тобой засели в высокой траве, ели яблоки и слушали, как матушка бранится с папаней. Ну, или я слушал. Не помню, заметил ли ты…

Чарли рассказывал, и события того дня словно оживали у меня перед глазами.

— Кажется, заметил. — Да, точно, я начал вспоминать. — Потом что-то разбилось, так?

— Верно, ты и правда все помнишь.

— В доме что-то разбилось, и матушка закричала.

Горло мне сдавило, и я с трудом удержал слезы.

— Папаня разбил окно, обухом топора сломал матушке руку. Он свихнулся, по-моему. Пару дней до того еще держался… Я сразу заметил: что-то не так. Сразу, как вошел в дом помочь матушке. Папаня увидел меня с винтовкой и не признал.

— Как получается, что люди сходят с ума?

— Сходят и все тут. Такое бывает.

— Представь, ты спятишь на время и опомнишься.

— Я-то? Не, совсем с ума я не сойду.

— Говорят, безумие от отца к сыну передается.

— Не знаю, не думал. А что, ты потихоньку с ума сходишь?

— Я, бывает, ощущаю беспомощность.

— Ну, это не одно и то же.

— Будем надеяться.

Чарли сказал:

— Помнишь мою первую винтовку? Ту, которую папаня называл игрушечной пукалкой? Стоило мне спустить курок, как ему стало не до шуток. — Братец помолчал. — Я выстрелил дважды: в руку и в грудь. Пуля, что угодила в грудь, отшвырнула папаню на пол. Он лежал и плевался в меня, лежал и плевался. Смотрел на меня, брызжа кровью и сквернословя. Матушка лежала там же, без сознания. От боли в сломанной руке она упала в обморок. И хорошо, что упала. Ей не пришлось смотреть, как сын убивает отца. Папаня мало-помалу уронил голову на пол да помер. Я оттащил его на конюшню, а когда вернулся, матушка уже очнулась. От боли и страха она ничего не соображала, только спрашивала: «Чья это кровь на полу? Чья это кровь на полу?» Я сказал: кровь моя. Больше ничего придумать не смог. Потом вывел матушку на улицу и посадил в повозку. Мы поехали в город. Долго ехали, и матушка всякий раз, как наезжали на кочку, вскрикивала от боли. Рука у нее переломилась, как ружье для зарядки или как шеврон.

Что было дальше, я вспомнить не мог и спросил:

— Что потом?