Э. Шевалье - Черноногие

— Так чего же вы не встанете на нее, а лежите, словно черепаха на спине? — довольно благодушно осведомился Слокомб.

Маленький грязный индеец подошел к Ворону, но тот выкрикнул такое громогласное «кар», так зловеще, что мальчишка, не помня себя от страха, отскочил и кинулся улепетывать во все лопатки.

— Я говорю о мире невещественном, Ник, — продолжал Кенет.

— Пока я туда не попал, лучше подумаю, как бы сберечь свою бренную оболочку. И здесь-то мой мир не больно много благ доставляет мне, но он мне нравится, и я нахожу его очень величественным, кроме этих вот уз. Дело в том, что весь мой род любил эту землю. У меня был брат, который и умирать-то не хотел. Когда пришла его пора, он так крепко уцепился ногтями и зубами за дорогую ему землю, что так на ней и остался, и теперь еще жив. Никак нельзя уложить бедное создание, не причинив ему окаянно-затруднительных обстоятельств. Ей-же-ей так!

— Но на что же надеяться нам теперь?

— На что надеяться? Я буду надеяться, пока сидит голова на плечах!

— Вот и хорошо! — крикнул Том. — Очень хорошо! Кар! Похлопайте же крыльями, старый тетерев, и хором запоем!

Охотник, все время лежавший и прислушивавшийся к разговорам, шепнул Нику, что у него руки не связаны.

— Выждем удобную минуту, да будьте осторожнее, чтобы не заметили медно-красные черти, — отвечал Ник тоже шепотом.

— Хорошо, будьте уверены, постараюсь и вас освободить, как выпадет подходящая минута.

— Притворитесь пока мертвым. Дикари перепьются виски, которое заграбастали у Саула Вандера. Будьте безмолвны, как карп. Гром и молния! Даст Господь, выпутаемся как-нибудь из затруднительных обстоятельств.

Кенет слышал их разговор, и трепет радости пробежал по его телу. Несмотря на весь трагизм их положения, он все еще надеялся на возможность спасения, потому что так уж сотворен человек, что надежда не оставляет его до последней минуты. С мучительным нетерпением он ожидал наступления ночи. Время летит быстро, когда минуты жизни сочтены, но оно замедляется и тянется бесконечно, когда мы ожидаем от жизни великого счастья. Кенет пытался остановить свои мысли на чем-нибудь более утешительном — напрасные усилия! Очаровательная Сильвина не выходила из головы, и тоска за ее судьбу охватила его. Где она? Что с ней сталось? Успела ли она убежать? Где она нашла приют? Кто о ней заботится? Или она умирает от жажды и голода в безлюдных лесах? Или ее захватили свирепые дикари? Жестокая неизвестность! До самого заката Айверсон мучил себя этими вопросами, не имеющими ответа. Глядя на закат лучезарного светила, он чувствовал глубокую скорбь, какой прежде не знавал.

С наступлением ночи оживился индейский лагерь. Ярко горел костер, и щедро лилось виски. Мало-помалу дикари развеселились и пустились в пляс с песнями, в которых превозносились их подвиги. Оргия расцвела во всем ужасе ее дикого безобразия. Скальпы несчастных охотников, убитых в бою, были развешаны на веревочках, привязанных к деревянным кольцам, в свою очередь прикрепленным к длинным жердям. Орлиные перья над обручами обозначали, что убитые были мужчинами; над женскими же волосами вместо перьев торчали гребенки и ножницы.

Вокруг кровавых трофеев черноногие предавались своим обычным судорожным движениям, между тем как один из их вождей затянул речитативом победную песню с выразительными движениями и неописуемым восторгом на лице.

Этот вождь был колоссального роста. Его голову украшала кожа с черепа бизона с рогами, его лицо было раскрашено полосками ярких цветов, что придавало физиономии вид поистине устрашающий. С волос спускались веревочки с нанизанными стеклышками и ракушками.

На плечах его развевалась шкура бизона, на шее красовалось ожерелье из зубов и когтей диких зверей, на груди висел мешок из рысьей шкуры, обшитой красной бахромой, — кисет для табака.

На боку у него висела медицинская сумка из лебяжьей шкуры, в которой хранились все целебные средства, амулеты или талисманы, призванные охранять диких воинов и привлекать к ним благосклонность Манабозо, идола сражений.

Его мокасины были испещрены узорами из щетины дикобраза блестящих оттенков. В одной руке вождь держал булаву — дубину в три фута длиной, с крюком и тяжелым каменным набалдашником.

Другой рукой он выразительно взмахивал длинной трубкой мира, провозглашая свои подвиги под звуки бубна шамана мерно отбивая такт ногой.