Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

10.06 Осмотрел сегодня окрестности, в принципе жить можно, по крайней мере, несколько дней. Хотя вот не знаю, если бы возникла у меня необходимость выбора, если бы я вдруг решился переселиться в деревню, то, наверно, никогда бы здесь не остановился. Проблема даже не в неблагоустроенности быта, это как раз таки поправимо, тут всё несколько половинчато и недоделано, именно всё в совокупности, а не что-либо конкретное. Вроде и загород, но не деревня и тем более не отдельное хозяйство, сплошь дачи с садами-огородами, хлипкими домиками и жалкими заборчиками, вполне характерно, однако в совокупности с остальным совсем не серьёзно и не основательно, понарошку, что ли, для галочки, мол, посмотрите – постройки имеются; вроде бы и поле, но через чур мелковатое, без размаха, и что на нём обычно выращивают и выращивают ли вообще – непонятно, может, просто траву на покос; да вроде бы и лес, только не «лесистый»: тёмный-то он тёмный, но низенький, пришибленный, будто забитый, видимо, очень давно вырубленный, а теперь еле-еле восстанавливающийся, так что ни рыба, ни мясо, одно недоразумение, правда, только поблизости, далее чаща посущественней становится. А вот рощица берёзовая, обрыв и речка хороши, ради них и стоило приезжать, однако именно приезжать, но не оставаться жить. Нет, мне чего-нибудь другого подавай, восточней и южней и тоже у берега реки, там места обильней и раскидистей. Впрочем, я не знаток. Вид с обрыва действительно недурён; стоял некоторое время на краю и вниз смотрел, даже здесь умудрился порисоваться, причём опять бессознательно, а, заметив это, да ещё и то, что не перед кем кроме как самим собой, очень огорчился. Ладно, к чёрту.

Я начал испытывать нездоровое наслаждение от ощущения собственной ничтожности перед раскинувшимся вокруг пейзажем (его можно было бы назвать и стихией, но в нём не было однородности, целого, потому просто «пейзаж»). Пожалуй, у меня на пару мгновений исчезла индивидуальность, однако никаких экстатических восторгов не последовало, скорее, наоборот, ощущалось спокойствие, почти мертвенное, я будто перестал ощущать своё тело, как в атараксии, к которой кто-то там стремился, к тому же безо всякой причастности ко всему вокруг, что очень ново, очень необычно для меня, особенно учитывая мой генетический эгоизм. Потом неожиданно вспомнил о ней, внезапно очнувшись от того, что мысли вдруг сошлись в одну точку, избавились от неопределённости, и за несколько мгновений сообразил, кто я и где нахожусь. Однако вспомнил только постольку, поскольку захотелось с кем-нибудь поделиться возникшими ощущениями, она первой пришла мне на ум, как бы лишний раз указывая на то, сколь сильно я всё-таки влип с этой дурацкой любовью. Ох, как было бы хорошо увидеть нам вместе в том пейзаже силу нашей любви, а не мне одному глубину своего одиночества…

Мало-помалу начинаю обретать ясный взгляд на вещи, вижу и то, какие они есть, и то, какими должны быть, пытаясь тем самым различать долженствование и действительность. В мире, так водится, обходится не без случайностей, однако жизнь ничего не прячет, сознательно не скрывает, это я видел её такой, какой хотел видеть, и ошибался пусть не всё время, но очень часто и помногу полагая нечто в своей власти, тогда как ничего подобного и близко не было, да и само это нечто вследствие мелочности моего мышления зачастую оказывалось не тем, что я о нём думал. Отсюда, в конечном итоге, и следует, что враньё – всего-навсего субтильное ребячество, коим мы пытаемся отгородиться от действительности, в т.ч. собственных стремлений, которые в отместку выхолащивают всякое содержание жизни, превращают её в пустую формальность и инструмент в чужих руках. И остаётся лишь играться в должностные обязанности, тешиться натужным счастьем, временами ужасно серьёзность от неудач и проч., но, когда доходит до последней черты, до чего-то настоящего, перед которым все твои предыдущие занятия, весь образ жизни – пыль и мусор на обочине, начинаешь откровенно трусить и в конце концов, если не хватает ума или хотя бы мужества, до позора и сумасшествия держишься за останки прежнего способа существования и гибнешь в презрении и ничтожестве, или же, в лучшем случае, доживаешь свои дни как и раньше, что, впрочем, едино. Бывает и несколько иначе, случается, что некто задевает краешек истины и всю оставшуюся жизнь смакует его по пол капли в год, испытывая непомерную гордость – тут уж главное не враньё, а самолюбие в полуправде. И действительно, как же это он, который прекрасно понимает, что его труд по созданию либо реализации чего-нибудь полезного или хотя бы косвенное участие в них приносит и выгоду другим, и средства для поддержания семьи, которая является чрезвычайной ценностью, поскольку… поскольку так безмерно удобней, с чем все обязаны соглашаться, – так вот как же это он вдруг может в чём-то ошибиться?! Врут, по преимуществу, тогда, когда не понимают, что врут, умом слабы, ведь чтобы не врать, надо знать правду, полуправдой не отделаешься, следовательно, как ни крути, а путь один, и мне необходимо проделать его до конца. Однако есть у меня и утешение, утешение в чистоте и цельности мыслей после жестоких душевных переживаний, так что выходит, оно действительно того стоило. Возможно, ясный взгляд на вещи и есть ровно то, ради чего возникали все те сомнения, недомолвки, отчаяние и откровенная злоба.