Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

– Ну вот, завтра будет, чем заняться, – сказал он вслух после того, как отключил телефон; в нём плотно начала укореняться привычка говорить с самим собой наедине. Фёдор её не замечал, как не замечал и того, что это приносило некоторое облегчение в его сметённое сердце.

26.05 Лишь она теперь живёт в моей душе, всякое сопротивление угасло, здравые размышления отнюдь не помогают, да их и нет совсем, здравых-то. Надо обо что-то опереться, обо что-то незыблемое или хоть более стойкое, чем моя страсть, но внутри нет ничего кроме неё. Состояние полного исчезновения любых индивидуальных особенностей, состояние растворения в ином и в то же время цельности, но уже не себя, а этого иного; вновь хочется сказать слово, последнее слово, решительное, которое бы разъясняло пусть и не всё, но малое, разъясняло, только ли это моя мертвенная фантазия или в ней всё-таки может быть что-то живое, настоящее, лазейка для счастья, для обретения в жизни чего-то важного, существенного, не скажу непреходящего, однако всеобъемлющего лично для меня, ведь, по сути, в душе присутствует всё кроме малейшей определённости. Временами я отчётливо понимаю, что готов, что не обезразличу и не охладею уже до конца жизни, чувствую в себе силу и решимость провести её остаток так и никак иначе, безо всяких посторонних и мелочных устремлений, для чего, правда, должно произойти событие почти невероятное. Мне нужна её личность, её жизненные чаяния, однако… В том-то и дело, что «однако». И к чему я всё это выдумываю? Был эпизод в жизни – я его упустил, и этот точно упущу, во что верить никак не хочется, под любым предлогом не хочется, даже не желаю понять, что моей вины в том нет, от чего иду скользким путём необоснованных фантазий, создавая порой в уме желанные совпадения вроде того, а как хорошо было бы, если бы и она пережила в ранней юности, ещё не защищённой цинизмом, несчастную любовь, пусть не похожую на мою, но такую же незамысловатую, наивную, когда выбирают просто не тот предмет, быть может, очень-очень далёкий, которая оставила бы в ней глубокий отпечаток на всю жизнь, но в отличии от меня, она никогда бы о ней не забывала. Ни разу доселе я не собирал куски своей жизни воедино, они лежали разрозненно и до поры до времени ни мне, ни друг другу ничем не мешали, однако в действительности должно быть иначе, поэтому я предполагаю в предмете своей любви прямую противоположность себе, хочу верить, что она совершила это, что через ряд жестоких душевных переживаний обрела искренность, с коей не боишься потерять любую безделицу, не хватаешься за неё в непонятном страхе, поскольку отсутствие оной тебя не обеднит. Никогда и не пытался вернуть в реальность личные переживания, с кем-либо ими делиться, поскольку не думал, что они могут иметь значение для кого-то ещё кроме меня самого, а в итоге получился интересный парадокс: ощущая свою исключительную индивидуальность, внешне я ничем не выделялся среди других, однако, сделай это, хоть раз раскрой внутренний мир, и наверняка многие угадали бы свои чувства во мне, и не был бы я столь замкнут, и на себя смотрел снисходительней, и, возможно, явился скромным посредником между глубокими переживаниями, которые мне довелось испытать, и несчастными душами, вслепую бредущими чрез них. Лишь, быть может, и это не столь радужный путь, однако опасности на нём совершенно иные, и о них я ничего не знаю.

Короче говоря, рассуждая о ком бы то ни было, я пытаюсь объяснить лишь себя самого – это я себе говорю, что и как должно быть, чтобы внутри у меня всё оказалось так, как есть, и чтобы снаружи не существовало никаких границ, никакого расстояния, чтобы всё стало цельным, единым и, главное, со смыслом – смысл мне надобен более всего, и откровенность. Всегда хочется чего-то идеального и не только в любви. Я понимаю, смирение смирением, и мир сам по себе не так плох, каким порою видится, особенно в раздражённых, обострённых чувствах, да и предполагаемый идеал может в действительности оказаться не столь уж хорошим, но всего лишь собственными эгоистическими поползновениями, однако кое в чём я принципиально не способен мириться, ведь тогда это был бы уже не я, а кто-то другой, и теперь ни получувства, ни полудела, ни полужизнь меня не устраивают. В любви хочется родства, непререкаемого душевного родства с ней, с ней одной, чтобы никакие мелочи, никакая суета внешнего мира не задевали самого важного из всего того, что есть в твоей конкретной жизни, поскольку это превратилось бы в предательство не только общего чувства, не только её, но и тебя, лично тебя, и, если вдруг оно происходит, на душе становится гадко и мерзко, приходится из одной лишь трусости признавать подобное нормой, мол, всё как всегда, ничего сверхъестественного не произошло, можно жить дальше, и любое смирение начинает попахивать могильным смрадом. Идеал в полной неотличимости интересов друг друга, тех жизненных устремлений, которые составляют её самоё, а остальное – дело вкуса и фантазии; в том, чтобы главное было сказано давным-давно, чтобы ничего иного подспудно не вырастало, не тревожило, и оставалось вместе прожить всю оставшуюся жизнь. Возможно ли такое? – наверно, не знаю, видимо, нет. А между тем на меньшее я не в состоянии согласиться, я недостаточно беден, чтобы на него согласиться. С чем это связано? Похоже, что всё, чем я являюсь, распалось, разделилось на совершенно несоразмерные части, и каждая из них живёт своей самостоятельной жизнью, но одна, этот образ, есть идеал, мой идеал, что по инерции подвигает меня на дальнейшую наивную идеализацию остальных ощущений. А ещё с тоской, беспредельной, но неопределённо-светлой тоской и формальной непоследовательностью, в действительности направленной в одном-единственном направлении.