Борис Мир - Данэя (СИ)

Наконец нащупал твердую стенку. Долго шарил рукой, пока не удалось зацепиться пальцами за какой-то выступ – Он начал как-то ползти вверх. Потом нащупал ещё один еле ощутимый выступ.

Он поднимался – страшно медленно, затрачивая неимоверно много усилий. Несколько раз рука соскальзывала.

И вдруг стало легче. Беспросветная тьма прорвалась: верхняя часть шлема с шишаком-антенной вышла из песка. Сил больше не было. Откуда-то сверху на Него стекала струйка песка, грозя погрести его снова.

Последним усилием воли Он успел включить радиосигнал о помощи. Катер должен быть цел – он достаточно далеко: сюда Он добирался пристяжным вертолетом. Сигнал, отразившись от скал, дойдет до него и, усиленный, через один из спутников связи дойдет к Ним.

Это было последнее, что он помнил: силы оставили Его.

... Сколько Он пробыл без сознания, неизвестно – но, видимо, долго. Очнулся оттого, что что-то стучало по шлему. Было темно: Он, должно быть, был засыпан сверху либо снова опустился.

Стук в шлем прекратился. Дышать было очень трудно, не было никаких сил. Он не думал ни о чем, не испытывал страха: ничего, кроме какого-то полного безразличия.

Сверху доносилось шуршание песка. И вдруг в глаза ударил яркий свет фонаря на голове темной фигуры в скафандре. Он снова стал впадать в забытье.

Очнулся уже в катере. Без шлема. Прежде чем открыть глаза, жадно сделал несколько глубоких вздохов. Над Ним, склонившись, стоял Сын.

– Где Мама? – наконец сумел произнести Он.

– Дома. Что случилось, Отец?

– Метеорит. Близко отсюда, – Он с трудом ворочал пересохшим языком.

– У тебя болит что-нибудь?

– Нет, кажется. Дышать только трудно было.

Сын помог Ему сесть и стал копаться в Его скафандре.

– Регенерационный патрон не в порядке. Тебя сильно швырнуло?

– Не помню даже. А почему здесь ты?

– Я первый принял сигнал. Их дома не было: улетели на фруктовую плантацию. Раньше, чем через два часа Мама сюда бы не поспела. Ну, я и не стал ждать её, – он стал подробно рассказывать.

Он вообще не сообщил Маме – быстро надел панцирь и улетел на втором катере, оставшимся у пещеры. Подлетая сюда, нащупал с высоты Его катер и произвел посадку.

– Катер был пуст. Прикрепил вертолет, поднялся повыше и стал шарить ручным локатором. Долго: я не думал, что ты так далеко от катера. Наконец, нащупал что-то похожее, полетел туда.

Было темно, почти ничего не видно. Мой фонарь освещал только склон горы, и я сел на него. Привязал канат к большому камню, стал спускаться вниз: туда указывал локатор. Там был сплошной песок. Я послал на катер команду, чтобы прилетел аэрокар с лебедкой и инструментом, но ждать не стал: попробовал, держась за канат, отгрести песок от маленькой воронки. Я тыкал в песок длинным щупом, пока не наткнулся на тебя. Ты был не глубоко – я откопал тебя быстро и привязал к концу каната на котором висел. Аэрокар как раз прилетел – лебедкой поднял нас и перенес сюда. Вот и всё!

– Ты уже связался с Мамой?

– Нет. Она ещё не знает.

Он не знал, что и делать: поблагодарить за вовремя оказанную помощь – или отругать? За что? Самовольный полет в катере – не шутка, конечно, но он сделал всё как нельзя лучше, и за это его можно только похвалить.

– Ладно, поговорим дома, – только и сказал Он.

Что сейчас думает Мама? Отложив поиски упавшего метеорита, поднял катер; второй полетел следом, ведомый по радио.

Дурнота прошла. Он говорил с Сыном о метеорите. Катера шли над облаками; в небе сияли сразу две луны: самая большая и самая маленькая.

... Во время полета Он, так и не решив, говорить ли о том, что с ним произошло, отделался радиограммой: “Летим домой”.

Он не успел дома и рта раскрыть, – Мама, возбужденна до неузнаваемости, непохожая на себя, крича и плача, налетела на Сына:

– Как ты посмел!

И вдруг сделала то, что никто никогда не ожидал: влепила Сыну пощечину.

Сын вспыхнул от обиды; Он хотел объяснить ей всё, но вдруг Мальчик сам произнес:

– Мама! Мамочка! Прости: я больше не буду. – И глянул на Него: Он понял, что не надо ничего ни говорить, ни объяснять.

Мама расплакалась, а Сын обнял её и стал успокаивать.

... Они так ничего и не сказали Маме, что с Ним тогда произошло. Но с того дня Он в полную меру почувствовал к Сыну уважение, которое зародилось ещё тогда, когда он отдал Сестренке свое первое яблоко.

Сын заметно взрослел. Помощь его в делах становилась всё ощутимей, утратив первоначальный характер преимущественно воспитательного средства. Он и Мама всё больше обсуждали дела в его присутствии; давали ему возможность, если хотел, высказать собственное мнение.