Борис Мир - Данэя (СИ)

И в тот день Дан рискнул спросить:

– Не пора ли нам сотворить ребенка, Эя?

И сразу все опять стало тягостно напряженным, лицо Эи нахмурилось:

– Зачем ты возвращаешься к этому?

– Почему ты так говоришь?

– Лала больше нет. Я готова была сделать это для него. А мертвым нужна только память о них – и больше ничего.

– А его идеи? То, что он говорил? Оно тоже умерло вместе с ним? Ты так думаешь, да? В таком случае ты ошибаешься: пока жив я – и для меня живо все, что он сказал! Его идеи – величайшие идеи: Лал, наш учитель – добрый гений человечества, в котором как в фокусе линзы сошлось все, созданное человеческой мыслью, чтобы родить мечту о возрождении справедливости и счастья.

– Мы просто слишком любили нашего Лала – поэтому верили во все, что считал правильным он. Не знаю, Дан, но я не раз снова думала о том, что он говорил. Слишком много сомнений. Главное: уверен ли ты, что будущая жизнь неполноценных, какой ее хотел сделать Лал, будет счастливей нынешней, когда они, не понимая своего положения, не чувствуют себя ущемленными по сравнению с другими?

– Уверен, что она будет более достойной человеческих существ. И понимаю, что у человечества нет другого выхода. К чему мы двигаемся? К полной дегуманизации.

– Можно ли это утверждать так категорически?

– Да! То, что происходит на Земле, ужасно! Чем мы лучше рабовладельцев? Намного ли отстали в бесчеловечности от римлян с их высочайшими строительным и инженерным искусством, правом, науками, поэзией – и гладиаторскими боями?

Она продолжала держать голову опущенной вниз.

– Это наш долг: пойми! Он погиб, не успев сделать задуманное – но живы мы: ты и я, самые близкие ему люди. Если есть в тебе сомнения, то пока просто поверь – уже не ему, а мне: я прожил очень долгую жизнь, я понимаю, что он прав, наш Лал. Он был величайшим мыслителем, превзошедшим всех своих современников и прозорливостью и величием души: он первый восстал против вновь проникшего неравноправия. И мы должны – нет, обязаны сделать задуманное им за него, если не хотим предать его. Именно, предать! Слышишь, Эя?! – он почти кричал, сжав кулаки. И ненавидел ее в эту минуту.

Но она только подняла голову и спокойно покачала её:

– Нет, Дан. Это страшная планета, и гибель все время подстерегает нас. Здесь страшно давать жизнь ребенку. Разве мало жертвы, которую мы принесли за появление на ней?

– Эя...

– Как в древней легенде, которую он рассказывал: грозные боги неведомого мира потребовали от путников кровавой человеческой жертвы и, получив ее, умилостивились и дали им успех и удачу. – Она – не кричала: говорила тихо, ровным голосом.

Дан с отчаянием чувствовал, что ее не убедишь. И ушел к себе.

Эя отлично понимала, что он ее не оставит в покое. Всю жизнь ради науки он не щадил себя – сейчас не пощадит и ее, раз считает это необходимым: он будет добиваться своего.

Ей будет очень трудно: сегодня она одержала верх, но дальше... Ведь это Дан, самый великий ученый Земли – также и для нее. И не только это: он самый близкий и дорогой ей человек. Единственный: Лала нет больше. Лал и Дан – ближе их никого не было никогда для нее; она готова была для них на что угодно. Но ребенок, здесь?

Конечно, метеоритная опасность не настолько велика. Метеорит, погубивший Лала, почти уникален: следов падения подобных – единицы. Здесь – не Луна, начисто лишенная атмосферы: газовая оболочка, в которой из-за отсутствия свободного кислорода не сгорают метеориты, тем не менее успевает значительно погасить их скорость. Космическая пыль и мелкие метеориты практически не опасны, более крупные – слишком редки. Они почти избавились от страха перед ними: не одевают скафандры-панцири – считают, что достаточно легких, из мягкой пленки.

Но – всё равно – где-то еще жив страх вообще, сохранившийся с момента гибели Лала. И ребенок здесь? Что еще тут может произойти – неизвестное, непонятное, неотвратимое? Они не имеют права дать появиться ребенку на свет, чтобы подвергнуть его стольким опасностям! Здесь – не Земля!

Но на Земле сейчас такое – абсолютно невозможно: это ясно и ей. Поэтому Лал и не видел другого выхода.

И всё-таки, это безумие: Дан должен понять. Каждый из них вправе рисковать – но только собой и товарищем, взрослыми – но не ребенком: маленьким, беспомощным, беззащитным.

Как тот, которого ей дала подержать Ева. Если бы это было возможно на Земле! И мига не думала бы. Но здесь – в чужом, враждебном мире. После страшной гибели Лала.