Борис Мир - Данэя (СИ)

Высочайший интеллектуальный уровень доступен не всем, и соответствие интеллекта этому уровню – та истинная сила, которая дает абсолютное право безраздельно пользоваться теми, кто стоит ниже его. Ибо это – в интересах всего человечества. Как биологического вида. Так велит природа. И в таком виде он принимает взгляды Ницше.

Эти мысли сколько-то успокоили его. Потом в памяти снова замелькали кадры хроники Второй мировой войны. Бегство Эйнштейна – из-за преследования его как не арийца: накладки тогдашнего варварства – высшее право интеллектуальной силы ещё не было понято и признано. Понимали ли его тогда сами гении, сам Эйнштейн? И просмотрев ту часть картотеки своего архива, где хранилось многое, не имеющее почти никакого отношения к его работе, Йорг отыскал и включил изображение портрета Эйнштейна.

И сразу закрыл глаза: нет, Эйнштейн не признавал никакого – своего, высшего – права! Слишком выразительно говорили это его глаза, отчего-то грустные. И улыбка, такая... Как они любят это называть? А, да: добрая. И страшно похожая на ещё чью-то. Дана!

Йорг открыл глаза. Ошибки не было! Действительно: что-то похожее во взгляде того и другого. Дан – гений того же масштаба, что и Эйнштейн: кошмарнейший парадокс состоит в том, что именно против него – имевшего в силу своего гения наибольшее право главенствовать, более других обязанного защищать существующий порядок вещей – приходится бороться.

Он – своим преждевременным открытием нарушил ситуацию, породившую процесс преобразования человечества, столь благодатный, несмотря на мучительность условий, создавших его. И сознательно затем выступил против этого, чтобы всё разрушить и уничтожить.

Но пусть не рассчитывает на победу! Его актив: огромная популярность самого крупного гения Земли, вырвавшего человечество из научного кризиса, покорителя Земли-2, первого вступившего в Контакт – и неизжитые атавистические потребности, создавшие сторонников его. Но – против всё, к чему люди уже прочно привыкли. Дан вряд ли и рассчитывает на легкую победу.

И – всё же – сколько-то отступить перед ним придется. Главное – не допустить их полной победы: он когда-то сказал об этом Милану под действием непростительного порыва.

То, что Милан, зная об этих мыслях, находится среди его врагов – несмотря на обещание молчать, которое он, несомненно, выполнит – сильно усложняло положение Йорга. Придется быть вдвойне осторожным, избегать хоть каким-либо нечаянным словом высказать то, что люди ещё не скоро смогут отчетливо осознать и признать как единственное истинное: они пока ещё не созрели для этого. То, что – первым – понял только он один, ещё способно оттолкнуть их от всего, что есть – против чего выступил Дан. Что он должен в любом случае отстоять и сохранить.

Страшно, что с ним теперь и Дзин. Слишком хорошо разбирается в том, что является делами генетиков. И он не связан обещанием молчать, как Милан.

... Ночь казалась мучительно долгой.

“А спит ли Дан?” – подумал Йорг, когда небо уже начало чуть-чуть сереть. Только сейчас он заметил, что так и не выключил портрет Эйнштейна.

Поспешно сделав это, включил воспроизведение одной из самых любимых вещей: увертюры Вагнера к “Тангейзеру”.

Они прилетели домой поздно: одно из последних публичных собраний сторонников идей Лала, проходивших в эти дни повсеместно, было устроено в другом полушарии.

Он лежал, не двигаясь, чтобы не потревожить Эю, пока по её дыханию не понял, что и она не спит, – тогда он пошевелился.

– Спи, Отец! Ты завтра должен быть полным сил, – тихо сказала Эя.

– Буду, Мама!

Они больше не говорили – молча лежали, держа друг друга за руку. Но забытье пришло лишь перед рассветом – и сразу заполнилось сновидением.

... Дану был один. В рубке звездолета, где-то в Дальнем космосе. В руках скрипка, и откуда-то появляется Лал. Но не один: с ним Ромашка – несущая на руках ребенка, похожего на нее и на Лала.

– Мы удивительно хорошо понимаем с ним друг друга, Дан, – говорит она.

Он рассказывает им то, что узнал от Дзина.

– Я этого всего не знал, старший брат: ты запомни! – несколько раз задумчиво повторил Лал, слушая его.

И Ромашка тоже – внимательно слушала: по её взгляду было видно, что она понимает его. Это была совсем другая Ромашка – без примитивного языка и того выражения лица, которое так невыгодно, несмотря на их красоту, отличает гурий от интеллектуалок. Порой она улыбалась – чудесной, счастливой улыбкой, глядя на своего малыша.