Борис Мир - Данэя (СИ)

Двое, Он и Она, смотрят старинный фильм – “ Хижина дяди Тома”. Плантатор с грубым лицом издевается над своим рабом, который явно превосходит его интеллектуально.

– Какая мерзость! – возмущается Она. – Как только такое могло существовать?

– Удивляешься этому? А меня больше удивляет другое.

– Что именно?

– То, что нечто подобное может существовать сейчас.

– Сейчас? Что имеешь ты в виду?

– То, что ты знаешь и не удивляешься. То, что существуем мы – полноценные – и они – неполноценные: что даже хуже рабства, потому что раб мог освободиться.

– Но они же умственно неполноценные. Они примитивны, тупы и совершенно бесчувственны.

– Нет! Нет!!! Они примитивны? Да: их же почти ничему не учили. Но не бесчувственны – нет! Я знаю: я это совершенно точно знаю.

И начинается рассказ Его: они сидят на платформе у края сцены в пятне света среди темноты. На другой платформе появляется тоже Он – Поль, в своем блоке. Ночь.

Звучит рассказ о том, как Он – ученый, приблизившийся к невероятно огромному открытию – сверхнапряженной работой доводит себя до полного психического истощения. Необъяснимая тревога, бессонница мешают ему быть одному. Он делает радиовызов.

Появляется Гурия – Лейли: полная, с большим животом. Он и Гурия: она предлагает ему себя, Он отрицательно качает головой. Они молча сидят рядом. И что-то мелькает в лице Гурии, глядящей на Него, бессильного. Она обнимает Его, прижимает к себе.

– Тебе очень плохо, миленький?

– Да. Говори! Рассказывай что-нибудь, – просит Он.

– Что рассказывать, миленький? Я ничего не знаю.

– Всё равно – только говори.

И она, прижимая его к себе, начинает свой рассказ. Возникает свет на основной сцене: возникает третий план. Там Гурия, вторая – Рита.

Школа и отбраковка. Потом другая “школа”: для неполноценных. И, наконец, третья, где её готовят стать гурией.

Она – уже гурия. Одна за другой сцены их жизни: вакханалии эротических игр, поездки по вызову, песни в кругу подруг. Звучит их примитивная речь.

– Это нехорошо говорить, миленький, но тебе плохо, а я больше ничего не знаю.

Звучит голос Лейли, и двигается по сцене Рита. Голос звучит ровно: Гурия не представляет себе другую жизнь. На экранах, где крупным планом оба лица, Лейли и Риты, – отвращение и боль, сменяющие малоосмысленный взгляд, обычную угодливую улыбку гурии. И совсем другая улыбка, обращенная к мальчикам-гурио, чьим инструктором становится на короткое время.

И страшное: то, как гурии, став старше, уезжают куда-то и не возвращаются больше; как не хотят идти, когда зовут, но всё-таки идут, потому что боятся уезжать из привычного круга подруг.

– А ещё бывает...

Бьется на сцене гурия, кричит: “Не хочу больше!!!” и, разбив вазу, режет себя осколком стекла.

– Тогда жалко бывает!

Жалко! А голос Лейли уже ведет рассказ об их радостях: праздниках, когда они, гурии и гурио, сами выбирают друг друга; о конкурсах, на которых они видят много других гурий. И всё это на сцене.

... Антракт! Дан перевел дыхание. То, что когда-то знал только он, что сам рассказал им, они будто пересказали ему – про него же. По-новому – раскрыли то, что ускользнуло из его памяти: он смотрел, не отрываясь, как будто узнавал всё это впервые.

Шумела вокруг публика: обсуждали, спорили; а некоторые – угрюмо молчали, и брови их были сдвинуты.

Что-то ему надо вспомнить! А, да: Марк не прилетел на спектакль, не воспользовался приглашением Поля и Лейли – это странно.

Дан вызвал его:

– Почему ты не прилетел?

– Решил посмотреть дома: я слегка не в порядке.

– Что такое?!

– А! Возраст: ничего серьезного. – Он бодрился чтобы Дан не догадался, что это не просто легкое недомогание.

Очередной сердечный приступ начался в тот момент, когда он вызывал кабину, чтобы ехать на ракетодром. Врач быстро купировал его и уже ушел. Пока сидишь в кресле – ничего, а встанешь – начинаешь задыхаться.

– Пока, Дан! Иди за кулисы: тебя там наверняка ждут, – и он выключил связь.

... Второй акт. Дан сидит, напряженно следя за Лейли.

– Ты, может быть, поспишь, миленький?

– Нет – рассказывай дальше.

– Я ничего не знаю больше. Может быть, меня хочешь? Тоже нет? Спеть тебе?

– Да. То, что для себя поете.

Звучит голос Поля – Его, второго: “Какое же это зверство: взять живого человека и выдрессировать его для удовлетворения своих потребностей, которые мы и сами не считаем возвышенными, – превратить в сексуальный унитаз, и только в этом видеть смысл и оправдание его существованию среди нас! Лишить его права распоряжаться собой – превратить его в вещь, в неодушевленного робота”, “Кто мы такие?”, “Разве интеллект дает право на бесчеловечность?”.