Марлис Штайнер - Гитлер

Первое законное правительство, сформированное Шайдеманом после выборов 19 января (в его состав вошли социал-демократы, демократы и центристы) с целью созыва Учредительного собрания, назначило президентом Эберта, но снова ни разу не высказалось по поднятой проблеме. Фактически это означало одобрение внешней политики рейха. Эта сдержанность объяснялась отсутствием у социал-демократов опыта дипломатической работы, но также и нежеланием давать в руки союзникам дополнительные козыри против Германии. Социалисты, в 1914 году уверовавшие в тезис оборонительной войны и поставившие национальные интересы выше классовых, снова обратились к националистическому лексикону. Достаточно очевидным это сделалось после 7 мая 1919 года, когда союзники огласили условия мирного договора, и особенно после 16 июня, когда Клемансо направил Германии ноту, в которой возлагал на нее не только юридическую, но и моральную ответственность за развязывание войны. Министерство иностранных дел, в первую очередь департамент, возглавляемый фон Бюловом, развернуло активную кампанию в прессе с целью опровержения этих обвинений. Вскоре большинство газет заговорили о «неоспоримом стремлении Антанты к войне»; согласно официальным документам, подчеркивали они, главная вина за развязывание войны лежит на царской России. В конце мая 1919 года ряд профессоров (Дельбрюк, Монтгелас, Мендельсон-Бартольди и Макс Вебер) составили «меморандум», адресованный союзникам. Согласно их «экспертной оценке», прежний режим действительно допустил немало «ошибок», однако не был повинен в поджигании войны. Раздавалось все больше голосов против подписания договора, но выбора у правительства не было – в случае отказа союзники грозили применить силу.

Именно в этот период времени появилось ставшее расхожим выражение «версальский диктат». Отказ нести ответственность за войну сплотил прежние элиты и новые республиканские силы. Из этого же мифа о диктате родился антиверсальский комплекс, отравивший существование Веймарской республике и впоследствии обратившийся подлинным «ревизионистским синдромом». Власти старались поддерживать возмущенные настроения, пытаясь придать им вид глубокого народного гнева, с тем чтобы оправдать проволочки с исполнением договора. В 1921 году были созданы две организации, с виду частные, но самом деле финансировавшиеся государством: Центральное бюро по изучению причин войны и Рабочий комитет немецких ассоциаций, под крылом которых стали действовать многочисленные «ревизионисты». Результатом всех этих усилий стала почти откровенная идеализация немецкой политики в довоенный период и во время войны. Даже парламентская комиссия, заседавшая с 1919 по 1928 год, поддерживала то же видение недавней истории, усугубляя общее ощущение того, что немцы существуют при эфемерном и нелюбимом республиканском строе. Особенно эти настроения усилились в годы вялотекущей гражданской войны 1919–1923 годов, а затем после 1929 года, когда на Германию со всей беспощадностью обрушилась Великая депрессия.

В этой неясной обстановке первых месяцев и лет республики спешно отозванные с фронта войска были призваны на ее защиту и брошены на подавление мятежей, притом что в числе мятежников насчитывалось немало бывших солдат. Милиция и добровольческие отряды били «красных»; националистические идеологии на фоне шока от понесенного поражения цвели пышным цветом, и это были «цветы зла». Только зная контекст, можно понять, как стали возможными взлет ультрарадикальных партий и группировок и личный успех человека с травмированной психикой, то есть Гитлера. Снова, как и прежде, вставал вопрос: «…где же Германия? В Веймаре? В Берлине? Раньше она была на фронте, но фронта больше нет. В ее народе? Но народ требовал хлеба и больше ни о чем не думал. В государстве? Но государственные деятели только болтали и смирялись перед внешними силами». Эти слова Эрнста фон Саломона, бывшего кадета и участника убийства в 1922 году министра иностранных дел Вальтера Ратенау, получившего пять лет тюрьмы, как нельзя лучше выражали настроения бывших фронтовиков. Они отвергали буржуазный мир и не узнавали в стране, куда вернулись с войны, своей родины. Эти люди не боялись последствий совершенных ими поступков и «имели смелость встать на преступный путь».

Недавние исследования показали, что «большевистская угроза», которой так боялись социал-демократы во главе с Эбертом, не говоря уже о правых кругах, бывших элитах, различных слоях буржуазии, а также союзных и присоединившихся державах, была сильно преувеличена. Массовое движение, представленное рабочими и солдатскими советами, служило в основном выразителем социального протеста; большинство в нем придерживалось социал-демократических взглядов, следовательно, вполне лояльно относилось к парламентскому режиму. Об этом говорит, например, избрание Эберта сначала канцлером, затем президентом республики, а также состав Учредительного собрания. Вскоре после того, как оно прошло в Веймаре, Мюнхен потрясла новая волна революционного движения. 21 февраля 1919 года был убит министр-президент Свободной республики Бавария Курт Эйснер, и это событие стало началом эскалации насилия, затормозившей процесс становления республиканского и парламентского строя. После короткого «междуцарствия» центрального совета 17 марта Иоганн Гофманн сформировал новый кабинет. В Венгрии была провозглашена социалистическая республика, в Баварии росло всеобщее недовольство, вспыхнули новые мятежи. 7 апреля 1919 года центральный совет вместе с революционным советом провозгласил создание Баварской советской республики. В первой же своей декларации, подписанной Эрнстом Никишем, Революционный совет Баварии отрекся от любой формы сотрудничества с «презренным» Эбертом, а также Шайдеманом, Носке и Эрцбергером, продолжавшим «империалистическую, капиталистическую и милитаристскую практику» Третьего рейха.