Эвви села в постели, опустив пальчики в мягкий ворс ковра. Он был холодным, но толика тепла, что давало ее тело, очень скоро начала его нагревать.
Она поднялась на ноги и направилась к двери, из-под которой просачивался утренний свет (окон в ее комнате не было). Хоть свет и был слабым, и такое она уже видела раньше, он ее волновал.
Все окна, имевшиеся в доме, были закрыты плотными шторами, что было под запретом, ведь мешало слежке.
Но так как хозяева целый день были на виду и дома практически не появлялись, окна можно было занавесить якобы для того, чтобы в помещении не было жарко, когда владельцы вернутся.
Поэтому в комнате Эвелин и не было окон. О ней не должны были знать. Каждый ребенок находился на специальном учете, посещал специальные школы и каждую неделю осматривался врачом. А Эвви не была человеком, и это было рискованно.
Взрослые тоже проходили комиссию, но не чаще, чем раз в полгода. Дэн и Лея ездили в одну и ту же клинику, к одному и тому же врачу. К доктору Эвансу. Он-то и подделывал результаты.
Эвви открыла дверь своей комнаты. Будь она человеком, ее уже точно стошнило бы от перевозбуждения.
Маленькие пальчики нервно вздрагивали, крылышки носа трепетали, стараясь уловить даже малейшие изменения вокруг.
Ей хотелось сбежать по лестнице, сделать все как можно скорее, ведь она боялась, что кто-нибудь увидит, как она бессовестно нарушает законы собственного дома, но… иначе она не могла.
Она продолжала соблюдать осторожность и медленно спустилась по лестнице, зная, что теперь сердце точно может ее запутать, и она рискует свалиться.
Последнюю ступеньку она все-таки пропустила, страшно испугавшись. В какой-то момент ей показалось, что она будет проваливаться в пустоту вечно.
Облегченно вздохнув (пропущенную ступеньку можно было считать чуть ли не самым страшным событием ее жизни), она устремилась к входной двери. Эвви прислонилась к холодной металлической поверхности и прислушалась. Там было тихо. Только эхо сердцебиения.
Она вдыхала сладковатый воздух, что с трудом просачивался сквозь плотно закрытую дверь.
– Прости, папочка, – прошептала Эвелин и повернула замок.
Дверь оставалась закрытой, и сомнения внутри ребенка росли.
Ведь родителям нужно доверять больше, чем своему сердцу, верно?
– Мамочка, если ты не солгала, я больше никогда не буду сомневаться в том, что ты говоришь! – горячо пообещала девочка и толкнула дверь.
Утро только родилось, солнце только показалось над крышами далеких соседних домов (дом, где жили вампиры, был огорожен высоким забором, до которого от крыльца было не меньше ста метров).
Свежий живой воздух ударил Эвви в лицо, и чуть не сшиб с ног.
– О, звезды… – вымолвила девочка, задыхаясь. – До чего волшебный запах.
Но дальше было больше. Свет. Свет, который не останавливали плотные шторы, свет, не созданный бездушной лампой.
СВЕТ.
Ей нужно только шагнуть вперед, и он ее коснется.
– Почему же так страшно?…
По лицу малышки потекли слезы: она никогда не видела ничего прекраснее рассвета, дня, который родился, чтобы принести с собой что-то прекрасное.
Потому что такое утро не может притянуть за собой плохой день.
Эвви перестала дышать, она даже не стала смахивать с лица слезы, которые загораживали все вокруг и делали недостаточно четким.
Зрение у маленькой вампирши было в несколько раз лучше человеческого, поэтому она имела привилегию видеть все без ограничений.
И если человеку может стать плохо от красоты, что находится вокруг него, то такому существу, как Эвви, да еще и с непривычки, и вовсе можно лишиться чувств.
Эвелин вытянула крохотную ручку вперед ладонью вверх.
Солнце ласково коснулось маленьких пальчиков, поцеловав их. Нежнее было только прикосновение матери.
Что-то невнятное сорвалось с детских губ, и Эвви осмелилась вступить в свет.
Ей понравилась краснота, с которой он проникал под ее веки, как он припекал ее волосы, цвета пшеницы, как окутывал ее, словно легчайшее шелковое одеяло.
– Свет… – в горле стоял ком.
Отчего-то стало очень больно. Но виновато было не солнце. Оно не могло навредить совершенному существу, которое находилось под защитой отца и матери. Тех, что создали не ее тело, а ее душу.
Ей было больно, потому что теперь она явно ощутила невыносимую тоску. Ей захотелось домой, но не туда, откуда она только что вышла. Она даже не знала, где находится этот самый «дом», и почему ей вдруг необходимо снова там оказаться.
Читать дальше