Михаэль Цвик - Бесстрашные

– Я не убил его. Это ложь! – вскричал Пионтковский.

– Я спрашиваю вас еще раз: что вы делали тогда в саду, и почему на дороге ждал автомобиль?

Вместо ответа Пионтковский повернулся лицом к стене и замолчал. Больше он не произнес ни слова.

– Вы молчите? Хорошо. На суде вы обретете дар речи. Теперь вы видите, кто из нас двух должен больше бояться освобождения из этой гробницы. Мне кажется, что вы должны будете сунуть голову в петлю. Но мне кажется также, что и ваш друг Ронделль тоже будет повешен. Наверное, и у него есть свои счеты с правосудием: каким бы образом он мог иначе пользоваться таким доверием вашей уважаемой Марлен? Нечего сказать, хорошенькое общество эти «Бесстрашные».

– Я хочу выйти! Выпустите нас! – снова начал кричать сумасшедший Ллойд. Перед этим он лежал некоторое время спокойно.

– Ну, тот по крайней мере дешево отделался: ему заменят виселицу сумасшедшим домом – счастье небольшое, но не так уж скверно, – спокойно заметил Швиль.

– Я делаю вам предложение, – повернулся Пионтковский к Швилю.

– Любопытно узнать, почтеннейший.

– Вы развяжете нас и за это…

– Не трудитесь дальше, – ответил Швиль, – Вы будете освобождены только полицией, если это можно будет назвать освобождением, – поправился он.

– В таком случае развяжите, по крайней мере, хоть Ронделля, чтобы он мог столковаться с внешним миром и чтобы нас вытащили из этой могилы, ведь вы можете не давать ему оружия.

– Тоже нет, потому что с сегодняшнего дня я здесь хозяин, и кроме меня никто не будет пользоваться приемником. Я в этой области далеко не новичок. Вы убедитесь в этом, – обернулся Швиль к Ронделлю. – Несмотря на то, что пользовались телефоном и приемником только ночью, когда я спал, я точно знаю, где он находится. А теперь я заслужил спокойный сон, – прибавил Швиль и, принеся из коридора два тяжелых кольца, висевших на массивных крюках, стал вбивать их в стену около матраца Пионтковского.

– Что это значит? – испуганно спросил тот.

– О, ничего особенного, только маленькая мера предосторожности, чтобы вы не подползли к своему другу, пока я буду спать.

Швиль просунул в кольцо крепкую веревку и привязал ее к Пионтковскому. Второй крюк он вбил в стену около Ронделля и вскоре привязал и его. Пленники с отчаянием смотрели друг на друга. Из этих взглядов Швиль заключил, что он отнял у них последнюю надежду освободиться.

– Умный парень, этот Швиль, а? – насмешливо заметил он, раздевшись и вытирая все тело одеколоном. – Что касается завещания покойного Аргунова, то с ним тоже все в порядке. Оно лежит у меня в чемодане, и я доставлю им матери и бедной Элли большую радость: я выполню это, конечно, лучше, чем вы, доктор.

– Вы дьявол! Я никогда не считал вас способным на это! – озадаченно воскликнул Пионтковский.

– О, я могу сделать еще больше. Подождите, когда я только вырвусь из этого ада!

– Этого вы не дождетесь! – вскричал Ронделль.

– Поживем – увидим. Знаете эту поговорку? Нет? Ну, так спокойной ночи.

Он бросился на свой матрац и в ту же минуту заснул.

Швиль видит бесконечный зеленый луг, покрытый красивыми желтыми цветами. Легкий теплый ветер играет его волосами, колышет траву и цветы. Далеко в синем тумане виднеется лес, над которым громоздятся как горы облака. Он идет по этому лугу по колено в высокой траве. Внезапно перед ним появляется Элли: она бледна и молчит. Ее большие темные глаза с горестной тоской спрашивают: «Почему ты погубил меня?» Он протягивает к ней руки, хочет упасть к ее ногам, просить прощения и рассказать, как это произошло, но Элли превращается в огонь. Зеленая трава кругом желтеет, цветы бессильно падают вниз. Вскоре все кругом Швиля горит: огонь с невероятной быстротой охватывает весь луг, и удушливый дым не дает ему возможности дышать. Его глаза слезятся. Ему кричат что-то, или это он сам стонет?

Швиль открыл глаза. В гробнице тускло горела единственная электрическая лампочка. Невыносимый запах, шедший из коридора, наполнял помещение. Ллойд все еще кричал и метался на своем матраце. Пионтковский и Ронделль были смертельно бледны. Их стоны были хуже, чем крики сумасшедшего.

– Кислороду, мы задыхаемся! – мог еще только выговорить Пионтковский.

Но это было уже лишним. Швиль сам уже знал в чем дело: трупы разлагались, и щебень, которым они были засыпаны, не представлял собою надежной защиты от зловония. Он поспешно открыл баллон с кислородом, подошел к передатчику и посмотрел на часы. Они показывали третий час, но он не знал, день ли это или ночь. Все их понятия о времени перепутались. Неравномерность сна и еды, к которой приступали только тогда, когда голод становился невыносимым, спутали окончательно их расчеты. Разве все это время не было только мучительной борьбой?