Григорий Федосеев - Меченый (сборник)

Солнце продолжало пригревать. Над вершинами курчавых сосен, в синеющем небе вдруг появилось и растаяло облачко – это к вёдру. Чище, звучнее становился воздух в лесу – тоже вестник ясной погоды. Но Одноглазая по каким-то другим приметам точно угадывала, что ночь будет звездная, что к утру непременно настынет наст, и тогда будет большой, последний пир, и старая волчица покинет стаю. Пора расходиться!

Одноглазая не ошиблась: солнце еще не село, еще продолжался день, а уже повеяло холодом. На снегу не осталось букашек, паучков, не стало капать с сосен, а те, кто, поверив теплу, покинули свои убежища, вынуждены были вернуться восвояси, чтобы не отморозить ножки. Только волки радовались похолоданию и проявляли заметное нетерпение.

Тайга встречала ночь настороженно. На темном небе высыпали звезды. Ни единого звука, все угомонилось, попряталось. Опять зима, опять крепко приморозило. Волки не покидали пригорок, терпеливо ждали, прислушивались к шороху настывающего снега.

Уже была полночь. Над темным бором звездное небо, покой. Одни совы шныряли, да изредка бубнил филин-пугач. Одноглазая поднялась с лежки, потянулась, выгибая костлявый хребет, и осторожно пошагала по насту, да вдруг провалилась. Пришлось вернуться на пригорок и еще ждать…

Только под утро сковало снег крепкой коркой. Словно ветер в чистом поле, неслись волки дневным следом старого оленя. Впереди Меченый. Как легко несет он свое гибкое тело на сильных ногах, отмеряя расстояние огромными прыжками! Весь он был собран в своем желании, в своем неудержимом стремлении заглушить голод, и, казалось, не было предела его силе. Остальные еле поспевали за ним. Теперь все волки снова были дружны и бесстрашны.

Мелькали сосны, бугры, овраги. Сокращалось расстояние до цели. Но даже в этом бешеном беге волки не забывали про порядок: бежали гуськом, бесшумно, воровской вязкой.

На холме пахнуло свежей добычей. Впереди, во мгле бесцветного тумана, в заиндевевших соснах темнел обширный лог. Именно оттуда, из глубины его, ветерок и доносил желанный олений запах.

Одноглазая с беспокойством посмотрела на зарю. Дятел уже возвещал утро, надо торопиться, наст продержится четверть дня, а то и того меньше. Не так просто за это время загнать рогача.

Старая волчица бесшумно повела стаю в глубь леса. Хрустнул под волчьими лапами колкий наст. С криком взметнулась с «пола» перепуганная кедровка.

Вспугнутый олень убегал редколесьем. Бежал легко, уверенно. Вот он выкатился на верх пологой сопки, вдруг остановился весь на виду, настороженный, огромный. Тихо, медленно выползло из-за горизонта солнце. Потоки холодного света лились по бору, и в мутной дали четко выкроились силуэты горных вершин. Снег заголубел, еще чище, еще прозрачнее стал воздух.

Олень стоял вполуоборот к своему следу, охваченный тревогой. Как весь он напряжен в момент опасности! Глаза, уши, нос, казалось, – все до шерстинки, до дыхания было захвачено желанием разгадать, насколько опасен шорох, что спугнул его с кормежки. От него веяло бычиной силой, дикой вольностью. В широко расставленных ногах, в гордо откинутой голове, в раздутых ноздрях было что-то непримиримое.

Но вот опять шорох, теперь ближе, яснее. Олень весь повернулся к нему и потряс угрожающе рогами, еще не понимая, кто это бежит его следом. Набрось ветром запах хищников, и он был бы уже далеко. Но вот между сосен по снежной белизне замелькали серые тени. Рогач всполошился, он узнал волков. Скорей, скорей на гольцы!

Солнце поднималось все выше и выше. Заиндевевшие вершины сосен пылали ослепительным блеском. Отмяк, потеплел воздух. В птичьем гомоне, в шелесте крон, в дыхании всей природы чувствовался перелом. Не заглушить больше зиме ни пургой, ни ночными морозами крик желны, бормотанье косача, стук токующего дятла, подледный вздох ручья…

Рогач уходил тенистым бором на восток, к Мугою, там он рассчитывал найти помельче снег. У него еще был запас сил, и он надеялся на свои ноги, на легкий бег. К тому же олень не успел утром набить свой желудок кормом, и теперь ему легко было справляться с расстоянием. Однако солнце пригревало сильнее, слабел наст.

И вдруг под острыми копытами рогача он проломился, и олень всей своей огромной тушей завалился в сугроб. Небольшое усилие – и рогач снова наверху. Только теперь его прыжки сузились, утратилась в беге прежняя уверенность. Страх вселился в него. Оленя стали пугать колоды, кусты, пни. А следом все ближе подбирался зловещий волчий шорох.