Виктор - Страшные Соломоновы острова

Мы молча ждали.

– Мне сейчас очень больно из-за того, что я немец. Я не могу найти своей вины, но чувствую, что она есть. Я не сделал вам ничего дурного. На мне нет вины за гибель вашего солдата. Но она раздирает меня на части. Почему так? Не молчите, пожалуйста! – он швырнул сигарету в огонь. – Почему я должен терять друзей из-за того, что наши деды смотрели друг на друга через прицел винтовки? Почему эта война встала между нами стеной? Почему мне так больно?

– Все просто, Дитер, – усталым, безжизненным голосом сказал Димыч. – Потому что у тебя есть совесть. И она болит.

Немец обхватил голову руками, мучительно застонал.

– Старший брат моего дедушки, полковник, ранен и контужен на Восточном фронте, умер в Вене, в госпитале. У нас не принято говорить об этой войне. Но бабушка рассказывала... Он долго умирал. Говорил, что Бог нас накажет. Я снова не о том... Помири нас, солдат. Прошу.

Я не понимал, какие нужны слова, но молчать было невыносимо. Взглянул на Дитера.

– Знаешь, мы с Димычем не копаем войну. Не наше это. Да и непросто там все у поисковиков. И у красных не все красно, и у черных не всегда черно. И когда натыкаюсь изредка на находки, подобные сегодняшней, всегда боюсь, что вот сейчас сердце не выдержит. Просто лопнет от горя и чувства вины. Поэтому искренне восхищаюсь ребятами, занимающимися поиском и перезахоронением останков павших. Я – не могу.

Они сами, добровольно вернулись в эту войну, чтобы не умерла память. Чтобы меньше осталось в нашей земле непогребенных костей погибших солдат. И уверен, многое им простится и спишется там... наверху. Кем бы они ни были.

Я понимаю, Дитер, отчего тебя корежит. Война была одна, вот только ее историю мы учили по-разному. Тебе объясняли, что по сути это было противостояние двух тоталитарных систем. И немецкий народ пострадал от гитлеровского режима не меньше, чем остальные. И ваше нападение в сорок первом было по сути вынужденным, превентивным ударом. Так?

Немец молча кивнул.

– И это правда. Только о войне много правд понаписано. А есть еще одна – окопная. Часть ее – те кости, которые ты сегодня держал в своих руках. А это не строчки из книги.

Так вот, об окопной – русской правде...

Не катите вы на роль безвинной жертвы, понимаешь? И вообще – жертвы. Потому что история не терпит сослагательного наклонения. Потому что это вы напали первыми. Не Гитлер, а вы все – гордость и цвет немецкой нации! Это вы давили траками своих панцеров наши поля. Это вы перли через границы – сытые, наглые, расчитанно жестокие, высокомерно уверенные в своем исключительном расовом превосходстве над недоумками славянами-унтерменшами. И так было, пока вы не поняли, что здесь – не Европа, легшая под вас с хныканьем обиженной проститутки. А когда вы с ужасом уразумели, во что вляпались – было уже поздно. И вот тут некоторые из вас стали думать. О том, что придется платить за все, что вы здесь натворили. И в итоге попытались сделать крайним Гитлера. А себя – одной из жертв тоталитарного режима. А Красную Армию – негуманной ордой монголоидов, растоптавшей цивилизованную Германию.

Да, мы не пришли к вам белыми и пушистыми. Но это просто обратное движение маятника.

И еще... Если бы мы взяли полную цену за все свои муки, кровь и горе – на месте твоей страны, Дитер, до сих пор была бы выжженная земля.

И еще... Солдат, которого мы похоронили, погиб за свою землю и лежит в своей земле. Поэтому тебе больно. Мне тоже.

И еще...

Знаешь, а ведь у меня, по сути, к тебе претензий нет. И к немцам в целом. С вами все, в общем-то, понятно. Полезли, получили по сусалам, умылись кровавой юшкой и зареклись повторять подобное.

У меня претензии к себе, к своей стране.

Почему моя Родина до сих пор не удосужилась разыскать и похоронить всех своих погибших сыновей?

Почему их матери умерли в нищете, позабытые всеми?

Почему подавляющему большинству тех, кому сейчас меньше тридцати, абсолютно все равно – что Великая Отечественная война, что Вторая Пуническая.

Мне больно и стыдно. И перед тобой, Дитер, тоже. Потому что у вас старики живут по-другому. И уважение к павшим – не показное. Я видел.

И стыд за свою страну – это стыд за себя. Потому что это все – моя история и моя страна. А значит, и гордость, и боль – тоже все мое. Потому что так не должно быть – гордиться Рокоссовским и открещиваться от Сталина, восхищаться освоением Аляски и отгораживаться от Гулага. Мол, это не ко мне. Нет, ко мне. Все – мое. И никак по-другому. История родины – это не куча картошки, в которой ты, ковыряясь одним пальчиком, выбираешь клубни покрасивше.