Загадочные цифры

— Ладно, ладно! А ведь ты зря сердишься, разве скрывать прошлое — значит поступать по-партийному? Ты должен критически взглянуть на себя.— Говоря это, он протянул руку к стакану Е Чэн-луна и что-то бросил в него, потом подо­шел к Е Чэн-луну, стоявшему к нему спиной.— Значит, все в порядке, напиши подробную авто­биографию и отнеси ее в парторганизацию, на собрании — я ручаюсь — все поймут тебя. А те­перь хватит сердиться! Давай выпьем!

Е Чэн-лун все еще не оправился от испуга и был сердит: он считал, что Шао Юнь сыграл с ним дурную шутку, но тем не менее подошел к столу, взял стакан и единым духом выпил вино.

...Через полчаса Шао Юнь безо всякого труда вынул из кармана убитого Е Чэн-луна ключи, на­вел в комнате продуманный им порядок и отпра­вился в секретный отдел...

Было душно. Ли Цзянь встал, распахнул окно. В комнату ворвалась струя свежего воздуха. Собирался дождь.

Напротив за столом сидел старичок, одетый в светло-серую одежду западного покроя. Стари­чок был спокоен: сняв очки, он подышал на стекла, протер их шелковым платком, словно в комнате никого, кроме него, не было.

Ли Цзянь молча смотрел на него, в углах рта играла презрительная улыбка. Про себя он ду­мал: «Не вывернешься». Он уже разгадал, о чем думает этот хитрый тип, и хотя тот изо всех сил старался казаться спокойным, от взгляда Ли Цзяня не ускользнуло его внутреннее волнение. Старичок не без труда надел очки — руки у него слегка дрожали.

Ли Цзянь вернулся к столу, сел, постучал красным карандашом.

— Надумали?

— Товарищ, я уже говорил вам, что мои арест — сплошное недоразумение! —- Старичок, бросив на Ли Цзяня быстрый взгляд, серьезно сказал:—Я профессор, я понимаю политику, я верю, что правительство не может несправед­ливо обойтись с хорошим человеком.

— Значит, чистосердечно признаетесь! — стро­го сказал Ли Цзянь.

— Да, да Г—старичок напряг все силы, чтобы напустить на себя искренний вид.— Я правдивый человек и более всего ненавижу лицемерие. Я всегда был человеком, всегда работал, мое стрем­ление — воспитывать из студентов полезных стране людей. Есть люди, которые подтвердят...

В это время хлынул дождь. Порыв ветра во­рвался в комнату. Ли Цзянь подошел к окну, за­крыл его и, обернувшись, неожиданно спросил:

— Хайкс мог бы подтвердить?

Лицо Фан Чжун-мииа мгновенно побледнело,, от его спокойствия не осталось и следа, он начал шарить по карманам, наконец вытащил носовой платок, вытер им лоб. Потом, немного придви­нувшись вместе со стулом вперед, дрожащим го­лосом спросил:

— Что вы сказали?

— Нечего притворяться, «номер двести де­вять»! Быть может, помочь вам покопаться в па­мяти?

Ли Цзянь видел, что первый выпущенный за­ряд попал точно в цель; он почувствовал удов­летворение. Вначале он и не подозревал, что Фан Чжун-мин имеет отношение к исчезновению чертежа № 407, потом, напав на след старичка, сидевшего в парке на скамейке вместе с Ши Сю-чжу, и выяснив, что агент «№ 3», Фэн Ся, была j отравлена им, Ли Цзявь взялся за эту нить ] и установил, что Фан Чжун-мин является глава- ] рем шайки. Поэтому он и был быстро арестован. ]

Внимательно наблюдая за преступником, ЛиЦзянь достал из папки пожелтевшую фотогра­фию. Фан Чжун-мин с одного взгляда узнал эту фотографию времен его молодости — вместе с Хайксом он стоит в парке Линкольна, в Нью-Йорке, смотрит куда-то вдаль задумчиво и реши­тельно. Он понял — битва проиграна. Он опустил голову.

— Что мне сказать? Что мне сказать? Я нена­вижу себя! — Он заплакал.— Я ненавижу себя! Молодость моя прошла впустую. Народ, быть мо­жет, простит меня, но я себе этого не прощу ни­когда! Вы знаете…

И он подробно рассказал о своем прошлом. Он начал издалека — от деда, торговавшего солью, до отца, державшего ломбард,— обо всем этом говорил ярко и образно. Он сознался, что еще в 1927 году, когда учился в Америке, у него за­вязались сношения с американскими разведыва­тельными органами, он получил кличку «№ 209»; в 1933 году он вернулся на родину и с тех пор постоянно посылал информацию своим хо­зяевам. В 1946 году его однокашник и коллега Хайкс под видом дипломата приехал в Чунцин... Он говорил подробно, не упуская ни одной ме­лочи, он не забыл даже о платье, отделанном драгоценными камнями, которое позднее прислал, Хайкс его дочери, выходившей замуж. Своим признанием он надеялся заслужить прощение.