Борис Тагеев - Нэлли

— Кто это Кока-Моко? — спросила Нэлли.

— Мой сын, — ответила каначка. — Он работает на сахарном заводе у Маккалэна. Сегодня он что-то замешкался. Обыкновенно в восемь часов он уже дома.

— А сколько лет вашему сыну? — спросил Петр.

— Шестнадцатый пошел. Он у меня единственная опора. Вот уж три года, как умер мой муж, и с тех пор Кока-Моко заменил его на заводе, отвечала каначка.

— Вы здешняя уроженка? — спросил доктор.

— Да, я здешняя, — ответила каначка. — Мои родители и родители моего мужа— крестьяне. Мы хорошо жили в свое время. Были у нас свои сахарные участки, скот и деньги. Я даже окончила школу в Гило. Но вот все больше и больше поселялось здесь плантаторов, и нам становилось все тяжелее и тяжелее.

— Почему? — спросил Петр.

— А потому, что обработка полей нам стала обходиться дороже, чем богатым американцам. У них имелись машины, а у нас их не было, — объяснила каначка. — А тут еще скупщики сахарного тростника, зажиточные канаки, сбивали на него цену. Они-то и наживались в то время, когда мы еле сводили концы с концами. Дело дошло до того, что мы уже не имели денег на обработку своих небольших плантаций. Наконец мой муж решил продать часть нашей земли. Пошел он к Маккалэну. «Зачем тебе продавать свой плантации? Я тебе помогу. Мы, американцы, пришли; сюда не для того, чтобы обирать крестьян, а, напротив, помочь им стать на ноги. Сколько тебе нужно денег?»— спросил он мужа. Взял муж деньги у плантатора и выдал расписку. Не понравилось это мне, а муж бранится. «Ничего ты не понимаешь, дура! Этот Маккалэн добрый и честный человек. Мы обязаны ему спасением от полного разорения».

На следующий год Маккалэн не только не потребовал от нас денег, а дал нам еще взаймы. Только впоследствии я узнала, что деньги: эти были даны уже не под простую расписку, а под залог всего нашего имущества.

Прошло три года, и мы очутились в кабале у этого паука. Муж потерял голову. Одних процентов набралось столько, что мы их за всю жизнь не были бы в состоянии заплатить.

Пришёл к нам Маккалэн. Осмотрел он нашу плантацию, да и говорит мужу: «Я добрый человек, и губить тебя не хочу. Иди ко мне работать на завод, а твои плантации я заберу вместо долга; вое равно они пойдут с торгов. Оставлю я тебе хижину с садом да таровое поле. Тебе этого хватит, года в три ты их у меня отработаешь», говорит.

— И вы согласились? — спросил Петр.

— А что же делать? Все равно наша земля и хижина пошли бы с торгов. Пришлось согласиться. Теперь хоть угол свой имеем мы с сыном, — отвечала она.

— Что же на самом деле мой Кока-Моко не идет? Уж не случилось ли чего на заводе? — проговорила хозяйка.

Ночью вернулись Дик, Окалани и Кока-Моко.

— Просыпайтесь, друзья, нам нельзя мешкать! — раздался голос Дика.

— В чем дело, что случилось? — с тревогой спросили Петр и Нэлли, вскакивая со своих постелей.

— Потом узнаете, собирайтесь скорее! А где же доктор? — спросил он.

— Он спит в саду в гамаке, — отвечала хозяйка.

— Кока-Моко, беги разбуди доктора, — обратилась она к сыну. — Я подвесила ему гамак между двумя пальмами у амбара.

Застегивая на ходу куртку, Петр взглянул на молодого канака, бросившегося к выходным дверям.

«Какой он статный и красивый!»— подумал юноша.

Дик вышел также на двор, и до слуха обеспокоенных Нэлли и Петра доносились короткие распоряжения, отдаваемые Окалани.

Раздался топот скачущих лошадей.

— Наконец-то! — воскликнул Дик. — Ну, давай седлать их нашими седлами, Окалани!

— Доктор Томсен, да где же вы? — снова раздался голос Дика.

— Иду, иду! — послышался в ответ отдаленный отклик норвежца.

— Ты готов, Петя? — спросила Нэлли.

— Я готов, только вот пояс с револьвером затяну. Ну, идем, — сказал он, — кажется, ничего не забыл.

Он пропустил вперед девочку и, окинув еще раз взором хижину, выбежал на двор.

Дик, Кока-Моко, Окалани и доктор возились с приведенными из деревни лошадьми, которые до пути успел заказать сын каначки.

— Вот ваши лошади, — указал Петру на два черневшихся конских силуэта Окалани. — Подтяните подпруги, да пригоните стремена.

В потемках Нэлли едва справлялась со своим седлом, но к ней на помощь подоспела хозяйка с керосиновой лампой. Каначка не казалась взволнованной, и ночная тревога, по-видимому, была для нее обычным явлением.

Нэлли вставила ногу в стремя, ловко вскочила в седло и стала забирать довода.

Ее глаза уже освоились с темнотой, и она увидела всех своих спутников сидящими на конях.