Джеймс Кервуд - Скованные льдом сердца

— Вы лжете! — сказал он. — Она не эскимоска!

Блэк приподнялся, опираясь громадными руками на край стола, выставив вперед свое грубое лицо, так что Пелетье принужден был откинуться назад. И это было вовремя. С проклятием Блэк отшвырнул стол в сторону и кинулся на больного.

— Я убью тебя! — крикнул он. — Убью и суну туда же, куда ее. А когда придет твой товарищ, я и его…

Его рука протянулась к горлу Пелетье, но раньше, чем он успел стиснуть его, тот крикнул:

— Казан! Казан!

С злобным ворчанием старый одноглазый пес бросился на Блэка, и все трое покатились на скамью Пелетье.

На минуту нападение Казана заставило Блэка отнять одну из своих могучих рук от горла Пелетье. В то время, как он старался сбросить с себя собаку, Пелетье успел засунуть руку под подушку и вытащил тяжелый казенный револьвер. Когда Блэк занес над собакой длинный нож, выхваченный из-за пояса, Пелетье спустил курок. Блэк выронил нож, Без единого звука он рухнул на пол. Пелетье вскочил. Казан все еще не разжимал зубов, вонзившихся в ногу матроса.

— Будет, дружище, — позвал он собаку. — С ним покончено.

Он сел и посмотрел на Блэка. Он знал, что человек этот мертв. Казан с поднявшейся дыбом шерстью обнюхивал голову матроса. В эту минуту в окно ворвался яркий луч света. Это было солнце — второй раз за четыре месяца. Крик радости вырвался из груди Пелетье. Но вдруг он остановился. На полу, рядом с Блэком, что-то блеснуло золотом. Пелетье бросился на колени.

Это был золотой волос с куртки убитого, приставший к карточке его возлюбленной, которая упала, когда стол перевернулся. С этой карточкой в одной руке и с волосом в другой Пелетье медленно поднялся на ноги и посмотрел в окно. Солнце опять скрылось. Но его появление вдохнуло в него новую жизнь. Он радостно обернулся к Казану.

— Все это имеет какое-то значение, дружище, — сказал он тихим убедительным голосом. — Солнце, карточка и это. Это она послала. Слышишь! Она послала! Я слышу ее голос, она велит мне идти: «Томми, — говорит он, — ты не мужчина, если ты не пойдешь, хотя бы тебе пришлось умереть в пути. Ты можешь снести ей что-нибудь поесть, — говорит она, — ведь все равно, где умереть — здесь или в юрте. Можешь написать словечко Билли и можешь оставить ей чем прокормиться до его возвращения, а потом он перевезет ее сюда, а тебя все равно похоронят рядом с остальными». Вот, что она говорит, Казан, ну, и, значит, мы пойдем!

Он оглянулся немного растерянно.

— Прямо по берегу, — пробормотал он. — Ну что же, мы пройдем.

Он начал собирать в мешок провизию. За дверями у него были маленькие саночки. Закутавшись в меховую одежду, он положил мешок на сани, туда же погрузил вязанку дров, фонарь, одеяло и масло. Сделав это, он написал несколько слов Мак-Вею и прибил записку к двери. Потом он впряг старого Казана в санки и пустился в путь, оставив убитого там, где он упал.

— Этого-то она и хотела от нас, — сказал он Казану. — Конечно, она хотела этого, доброе верное сердце!

Пелетье держался у самого скованного льдом берега. Он подвигался медленно, щадя Казана, напрягавшего все мускулы своего старого тела, чтобы тащить сани. На время возбуждение придало силы Пелетье, но они постепенно стали падать. Все-таки прежняя слабость не возвращалась к нему. Он чувствовал, что неуверенность коренится, главным образом, у него в глазах.

Недели лихорадки ослабили его зрение, и весь мир кругом казался ему изменившимся и странным.

Он видел отчетливо только на расстоянии нескольких сот шагов, за пределами этого небольшого круга все казалось ему серым и темным. Странным образом его поражало, что, несмотря на трагизм его теперешнего положения, в нем было и что-то комическое. Он не мог не смеяться, вспоминая, что Казан одноглазый, а сам он полуслепой. Он посмеивался про себя и разговаривал с собакой.

— Мы точно в кошки-мышки играем, дружище, — говорил он, — как играли ребятами. Она завязывала мне глаза платком, и я гонялся за ней по всему старому саду, а когда я ловил ее, то по условиям игры мог поцеловать. Раз я здорово налетел на яблоню…

Конец его лыжи ударился в обледеневший сугроб и он отлетел далеко лицом в снег. Он выкарабкался и встал.

— Мы играли в эту игру, пока не выросли, старина, — продолжал он. — Последний раз мы играли, когда ей было семнадцать лет. Она заплетала волосы в толстую косу, но они все растрепались, и, когда я поймал ее и сорвал платок, я увидел ее смеющиеся глаза и губы. Я сжал ее крепче, чем всегда, и сказал ей, что буду устраивать наш дом с ней. А потом я попал, сюда.