Генри Хаггард - Нада

Отец мой, пока царь Чека говорил таким образом, мне пришла в голову мысль докончить все его кровавые дела и убить его; сердце мое бесновалось от гнева и жажды мщения. Я стал за ним, я уже поднял палку, которую держал в руке, чтобы размозжить ему голову, как вдруг и я остановился, потому что увидел нечто необычное. Там, среди мертвых я увидел руку, которая двигалась. Она задвигалась, поднялась и поманила кого-то из тени, скрывающей конец ущелья и набросанные в кучу тела; и мне показалось, что рука эта принадлежала Балеке. Может быть, то была и не ее рука, может быть, то была рука кого-нибудь, кто еще жил среди тысячи мертвых, говоришь ты, мой отец? Во всяком случае, рука поднялась рядом с нею, хотя ее холодное лицо не изменилось. Три раза поднялась рука, три раза вытянулась она кверху, три раза поманила она к себе согнутым пальцем, как бы призывая кого-то из мрака тени и из тьмы мертвых. Потом она упала, и в полном молчании я слышал ее падение и звон медных браслетов. Когда рука упала, из тени раздалось пение, громкое и нежное, какого я никогда не слыхал. Слова песни долетали до меня, отец мой; но потом они исчезли из моей памяти, и я их больше не помню. Я только знаю, что слова говорили о сотворении мира, о начале и конце всех народов. Они рассказывали, как размножились черные племена и как белые люди пожрут их, и почему они живут и почему перестанут существовать. Песня говорила о Зле и Добре, о женщине и мужчине, о том, как они воюют друг с другом и каков будет конец борьбы. Она пела также о народе Зулусов, о том, как они победят страну Малой Руки, где Белая Рука поднимется на них, и как они растают в тени этой Белой Руки; будут забыты и перейдут в страну, где никто не умирает, а живет вечно. Добрый с добрым, злой со злым. Песня пела о жизни и смерти, о радости и горе, о времени и том море, в котором время — лишь плавающий листок, и о причине, почему все так создано. Много имен поминалось в этой песне, но из них я знал не все, хотя и мое имя послышалось мне, имя Балеки и Умслопогаса и имя Чеки Льва. Недолго пел голос, но все это было в его песне и многое другое; значение песни исчезло из моей памяти, хотя было время, когда я узнал его, и буду знать снова, когда все кончится. Голос из мрака пел и наполнял все пространство звуками своего пения; казалось, что и мертвые его слушают. Чека слышал голос и дрожал от страха, но уши его были глухи к смыслу песни, хотя мои открылись для него.

Голос все приближался, и среди мрака засветился слабый луч света, подобно сиянию, которое является после шести дней на лице умершего человека. Медленно приближался он сквозь мрак, и, по мере его приближения, я видел, что светлое сияние принимает облик женщины. Вскоре я ясно увидел его и узнал этот лик славы. Отец, то было лицо Инкозацаны Зулусов — Небесной Царицы. Она приближалась к нам очень медленно, скользя по бездне, которая была полна мертвыми, и путь, по которому она ступала, был мощен трупами; пока она подходила, мне казалось, что из числа мертвых подымались тени и следовали за нею. Царицей мертвых, — тысячи и тысячи умерших. Отец мой, какое сияние, сияние ее волос, подобных расплавленному золоту, ее очей, подобных полдневным небесам, блеска ее рук и груди, похожих на свежевыпавший снег, когда он сверкает при солнечном закате. На ее красоту страшно было взглянуть, но я радуюсь, что дожил до счастья видеть ее, пока она сияла и блистала в меняющейся пелене света, составляющей ее одеяние.

Но вот она подошла к нам, и Чека упал на землю, скорчившись от страха, закрывая лицо руками; я не боялся, отец мой, только злые должны бояться Небесной Царицы. Нет, я не боялся: я стоял прямо лицом к лицу и глядел на ее сияние. В руке она держала небольшое копье, вправленное в царское дерево: то была тень копья, которое Чека держал в руке, того, которым он убил свою мать и от которого он сам должен был погибнуть. Она перестала петь и остановилась перед лежащим ниц царем и передо мной, стоящим за царем, так что свет ее сияния падал на нас. Она подняла свое небольшое копье, тронула им чело Чеки, сына Сенцангаконы, обрекая его на погибель. Потом она заговорила; но хотя Чека почувствовал прикосновение, он не слыхал слов, которые предназначались только для моих ушей.

— Мопо, сын Македамы, — сказал тихий голос, — придержи свою руку, чаша Чеки еще не полна. Когда в третий раз ты увидишь меня на крыльях бури, тогда убей его, Мопо, дитя мое!

Так говорила она, и облако проскользнуло по лику луны. Когда оно прошло, видение исчезло, и снова остался я один в ночной тишине с Чекой и мертвецами.