Густав Эмар - Росас

— Хосе, когда мы ужинали, где был Тонильо? — спросил молодой человек старого слугу.

— Он не покидал кухни, с тех пор как мы заперли лошадей в доме садовника.

— Ни вы, ни он не слышали, что кто-то был вблизи дома или на дороге?

— Нет, сеньор!

— Однако, очевидно, какой-то человек долго стоял у окна Лизы.

Старый солдат сделал такое движение, будто хотел вырвать свои седые усы, затем дернул их с немой яростью.

— Я верю, что вы ничего не слышали, Хосе, — сказал Мигель, — но надо быть более внимательными. Позовите Тонильо и оседлайте для него лошадь!

Хосе вышел, не произнося ни одного слова, вошел Тонильо.

— Тонильо, — обратился к нему его господин, — мне надо знать, нет ли всадников в оливковой роще, если их там нет, то я хочу знать, в каком направлении они уехали и сколько их, они вышли отсюда минут пять назад.

Тонильо ушел. Дон Мигель, донья Эрмоса и дон Луис вошли тотчас же в комнату Лизы и отворили окно, откуда открывался вид на дорогу и на пятьдесят или шестьдесят оливковых деревьев, тощие силуэты которых вырисовывались шагах в ста от дачи.

В течение нескольких минут они молча наблюдали за дорогой, наконец донья Эрмоса заметила:

— Но почему Тонильо так медлит и не выходит из дома?

— Он уже теперь далеко от нас, дорогая кузина!

— Уверяю тебя, Мигель, что он еще и не выходил: только с этой стороны можно выйти на дорогу.

— Ошибаешься, дорогое дитя! Тонильо настоящий гаучо и не будет идти по следам лошади сзади, я уверен, что он спустился с холма и, проехав пятьсот-шестьсот шагов, снова поднялся наверх и направился к Лос-Оливос по верхней дороге… Вот он, видишь?

В самом деле, шагах в двухстах от виллы по дороге, поворачивающей влево от оливковой рощи, галопом скакал на черной лошади человек.

Минуту спустя они услышали голос этого человека, певшего одну из меланхолических и заунывных песен гаучо, которые все имеют один и тот же мотив, хотя слова их изменяются.

Вскоре он перешел на шаг и направился, не переставая петь, к Лос-Оливос, он исчез среди деревьев и несколько минут спустя появился снова, пустив лошадь карьером и несясь по той дороге, по которой ехал раньше.

— Его преследуют, Мигель?

— Нет, Эрмоса!

— Посмотри, его уже не видно более!

— Я понимаю все!

— Что ты понимаешь? — спросил Луис, у которого не было такой способности к наблюдению, какой обладал Мигель.

— Я понял, что Тонильо не нашел никого в роще, что он слез с лошади, стал искать и нашел свежие следы лошадей, которые направились туда же, куда поехал теперь и он, чтобы убедиться в своих предположениях.

Молодой человек запер окно, и они вернулись в столовую, где едва просидев десять минут, заметили из окна, выходившего на реку, Тонильо, мчавшегося карьером по берегу, он поднялся на холм и скоро достиг дверей дачи.

— Они едут там, сеньор, — произнес он своим характерным тоном гаучо.

— Сколько?

— Трое.

— По какой дороге?

— По верхней.

— Ты видел лошадей?

— Да, сеньор, одну.

— Ты ее знаешь?

— Да, сеньор.

— Ну?

— Та, которая впереди — пегий иноходец, — принадлежит подполковнику Мариньо.

Донья Эрмоса с удивлением посмотрела на своего кузина и дона Луиса.

— Хорошо, сведи лошадей на берег! Тонильо удалился, ведя свою лошадь под уздцы.

— Как! Разве вы уже уезжаете? — спросила молодая женщина.

— Не теряя ни одной минуты! — отвечал ей дон Мигель.

— Как! Мы оставим сеньору? — сказал дон Луис.

— Тонильо останется. Он и Хосе ответят мне за кузину. Я должен этой ночью сопровождать дежурного генерала. Ты ночуешь у меня.

— Боже мой! Еще новые опасности! — вскричала молодая женщина с глазами, полными слез.

— Да, новые опасности, Эрмоса, этот дом не безопасен более для нас — надо искать другой.

— Ну, едем, Мигель! — вскричал дон Луис, сжав губы.

Молодая женщина поняла чувства, волновавшие дона Луиса.

— Ради меня, Луис, ради меня! — сказала она ему таким нежным голосом, что, против своей воли, гордый молодой человек в замешательстве опустил глаза.

— Положись на меня, Эрмоса! — сказал ей дон Мигель, целуя ее в лоб.

Луис, поцеловав руку той, которую он любил, взял плащ и шпагу, поданные ему Хосе.

Два друга удалились почти молча. Каждый из этих трех лиц страдал, не смея признаться в этом самому себе.

У подошвы холма молодые люди вскочили на лошадей, Тонильо получил приказание оставаться на даче до шести часов утра.

Дон Мигель и дон Луис пустили своих лошадей во весь дух по дороге дель-Бахо. Донья Эрмоса смотрела им вслед, затем, когда они исчезли из виду, она обратила свои глаза, полные слез, к небу и в сердце молилась за них Богу.