Густав Эмар - Росас

— Правда?

— Сеньору, которая почувствовала к вам симпатию с того мгновения, как только увидела вас.

— В самом деле?

— Она ежедневно спрашивает меня о вас.

— О! Кто же это?

— Сеньора так же несчастна, а, может быть, и еще более, чем вы!

— Так же несчастна?

— Да.

— Не существует женщины несчастнее меня! — прошептала донья Мануэла с глазами полными слез.

— На вас не клеветали, сеньорита!

— На меня не клеветали? — вскричала донья Мануэла, гордо подымая голову. — Единственная вещь, которую я никогда не прощу врагам моего отца, это то, что они порочили мою репутацию из чувства политической мести!

— Время рассеет эту клевету, мой друг, — нежно отвечал тронутый ее словами дон Мигель, — к несчастью для той особы, о которой я вам говорю, время, наоборот, является величайшим врагом.

— Как! Объясните мне это!

— Каждое мгновение ухудшается ее положение.

— В чем дело? Что такое?

— На нее наклеветали, выдав за унитарку, и теперь онаподвергается преследованиям.

— Но кто это?

— Эрмоса!

— Ваша кузина?

— Да!

— Ее преследуют?

— Да!

— По приказанию татиты?

— Нет!

— Полиции?

— Нет!

— Кого же?

— Того, кто преследует ее!

— Но кто же может ее преследовать?

— Тот, кто влюблен в нее и кого она не любит.

— И?..

— Извините меня… Он злоупотребляет своим положением в федерации и именем Ресторадора для целей своей низкой личной мести.

— О, кто это, его имя?

— Извините меня, сеньорита, я не могу пока сказать вам этого!

— Я хочу это знать, чтобы передать татите.

— Вы вскоре узнаете это, а пока я скажу только, что это очень влиятельная личность!

— Тем преступнее она, сеньор дель Кампо!

— Я это знаю.

— У меня к вам просьба.

— Говорите, сеньора.

— Приведите ко мне Эрмосу.

— Сюда?

— Да!

— Она не придет.

— Она не придет ко мне?

— Она боязлива и не будет знать, как держать себя в окружающей вас толпе.

— Я ее приму одна… но нет, я не могу принимать одна.

— Тем более, что с тех пор, как в ее доме был обыск, она боится быть оскорбленной.

— Но это невероятно!

— И еще я должен признаться вам, что она уже несколько дней назад покинула свою прелестную дачу, и все-таки ее постоянно мучают, беспокоят.

— Несчастная!

— Вы, однако, могли бы ей быть очень полезной и оказать большую услугу.

— Я? Говорите, дель Кампо!

— Если бы вы послали ей письмо, которое она могла бы показать в случае, если опять кто-нибудь явится к ней без приказания сеньора губернатора….

— Разве кто-нибудь может осмелиться это сделать без приказания татиты?

— Это уже делали!

— Хорошо, завтра же я напишу ей!

—Я позволю себе просить вас напомнить в этом письме, что никто не должен осмеливаться произносить имя генерала Росаса или федерации для оправдания незаконного поступка.

— Хорошо, хорошо, я понимаю, но, — прибавила она, — если мы будем продолжать наш разговор, то это может возбудить ревность всех этих людей, которым согласно приказанию татиты я должна улыбаться.

— Ваши желания равносильны приказаниям, сеньорита. Вы обещаете мне не забыть о письме?

— Да, завтра же вы получите его!

— Тысячу раз благодарю вас за такую доброту.

Донья Мануэла не ошиблась: ее продолжительный разговор с молодым человеком уже начинал беспокоить достойных федералистов, поэтому, едва она повернулась к супруге Мариньо, а дон Мигель — к донье Мерседес, как они поспешили к молодой девушке. Каждый из них спешил обратиться к ней своеобразным комплиментом: одни уверяли ее, что умрут за ее отца, другие предлагали голову унитария, ожерелье из ушей их противников, а некоторые — даже косы вражеских женщин, когда пробьет час мщения федералистов.

Одно мгновение дону Мигелю показалось, что он присутствует в собрании демонов, когда он слушал эти клятвы, предложения и поношения противников, произносимые людьми, которых принимала по приказанию отца дочь Росаса.

Вскоре, однако, гостиная почти опустела, и сеньора донья Мерседес Росас де Ривера встала, чтобы удалиться, с характерной для нее откровенностью, она сказала донье Мануэле, обнимая ее:

— Доброго вечера, девочка! Я ухожу и увожу дель Кампо, чтобы взбесить Риверу.

Донья Мануэла слабо улыбнулась.

— Он не дает мне покоя, дитя мое, — продолжала она, — таким он еще никогда не был! Но я хочу взбесить его так, чтобы он более не ревновал.

— Итак, вы уходите, тетя?

— Да, девочка! До завтра!

— Прощайте, донья Мануэла, отдохните! — сказал девушке дон Мигель,, пожимая почтительно ее руку.