Пол Остер - Тимбукту

Если верить Генри, то в балтиморской стае одна птичка намного превосходила всех остальных. Звали ее Кэл, и хотя она всего-навсего была иволгой, играющей в бейсбол, ей удавалось совмещать в себе качества разных животных: выносливость коня, смелость льва, силу буйвола. Все это было трудно понять, но когда Генри решил, что отныне Мистера Зельца тоже будут звать Кэл, а полное имя — Кэл Рипкен-младший Второй, в голове у пса все окончательно смешалось. Не то чтобы он имел какие-то принципиальные возражения. В любом случае он не мог сообщить Генри свое настоящее имя, а раз уж мальчик должен был как-то называть его, то Кэл — имя ничем не хуже других. Проблема лишь в том, что оно рифмуется с «Эл», и в первое время, когда Генри называл его так, Мистер Зельц автоматически вспоминал старого друга Вилли, Эла Саперштейна, который владел той самой лавкой курьезов на Серф-авеню, Кони-Айленд, которую они с хозяином частенько посещали. Внезапно он снова представил себе дядю Эла, в ярко-желтой бабочке и клетчатом спортивном пиджаке, и вновь очутился в магазине, вместе с Вилли гуляя по проходам и рассматривая ручные жужжалки, подушки-пердушки и взрывающиеся сигары. Мистеру Зельцу не понравилась эта встреча; прежний хозяин, воскресший из царства теней, в сочетании с беспрестанной болтовней Генри о Кэле-иволге плюс тот факт, что в половине случаев Генри, говоря «Кэл», имел в виду Мистера Зельца, — от всего этого пес совсем потерял голову и перестал понимать, кто он такой и кем его считают.

Но какая разница? Он ведь только что явился в мир Генри, и должно пройти некоторое время, прежде чем он станет там совсем своим. Проведя с мальчиком неделю, он уже начал кое-что понимать, и если бы не подлая выходка календаря, неизвестно еще, как бы далеко они продвинулись. Но существуют и другие времена года, кроме лета, и Генри вскоре предстояло возвращаться в школу. Спокойные деньки совместных прогулок, болтовни и запуска воздушных змеев в парке внезапно кончились. В последнюю ночь перед началом шестого класса Генри лежал в кровати с открытыми глазами, дожидаясь, пока родители крепко заснут. Сразу после полуночи, как только в доме все затихло, он спустился по лестнице, вышел во двор и забрался в картонную коробку к Мистеру Зельцу. Обняв пса, он объяснил ему, что отныне их жизнь сильно переменится.

— Когда утром взойдет солнце, — сказал Генри, — каникулы закончатся. Какой я все-таки идиот, Кэл. Надо было найти для тебя место получше, чем эта гнилая коробка на грязном дворе, а я этого не сделал. Я пытался, но никто мне не помог, а теперь у нас больше нет времени. Не стоило тебе доверяться мне, Кэл. Я — полная бездарность, тупой кусок дерьма, я все испортил. Я никогда другим не стану. Вот до чего доводит трусость. Я не решился сказать отцу о тебе, а если я у него за спиной поговорю с мамой, то от этого все станет только еще хуже. Ты — мой лучший друг, а я так тебя подставил!

Мистер Зельц с трудом понимал, о чем говорит Генри. Мальчик рыдал так горько, что слов почти нельзя было разобрать, но поскольку поток обрывочных и путаных фраз не прекращался, видимо, речь шла не о минутном капризе. Что-то было не так, но Мистер Зельц не представлял, что именно. Состояние Генри стало постепенно воздействовать на него, и по прошествии нескольких минут он тоже начал горевать. Так уж устроены собаки. Они не всегда способны понять все оттенки мысли хозяев, но они чувствуют их настроение, и Мистер Зельц не сомневался, что юный Генри Чоу сейчас в плохой форме. Прошло десять минут, затем двадцать, тридцать, а они все сидели и сидели, обнявшись, — мальчик и собака — внутри темной картонной коробки. Обхватив шею пса, Генри плакал навзрыд, и Мистер Зельц повизгивал вместе с ним, время от времени поднимая морду, чтобы слизнуть слезы с лица мальчика.

Постепенно оба заснули: сначала Генри, потом Мистер Зельц; и, несмотря на кромешную тьму, тесноту коробки и спертый воздух, в котором трудно было не задохнуться, Мистер Зельц радовался тому, что рядом с ним друг и ему не придется провести еще одну ужасную ночь в одиночестве. Впервые со дня смерти Вилли Мистер Зельц спал крепко и глубоко, забыв об окружавших его со всех сторон опасностях.

Занялась заря. Розоватый свет просочился сквозь щель в картоне, и Мистер Зельц завертелся, пытаясь освободиться из объятий Генри и потянуться. Ему пришлось извиваться и выворачиваться несколько минут, но даже когда он вывернулся, ударившись с размаху о стенку коробки, мальчик продолжал спокойно спать. «Удивительно, как крепко спят дети», — подумал Мистер Зельц, которому наконец удалось размять окоченевшие мышцы. Было еще очень рано — не более шести часов утра — и, учитывая то, как горько рыдал Генри ночью, не приходилось удивляться тому, что он спал как убитый. Пес осмотрел лицо мальчика в мерцающей полутьме — такое круглое и гладкое в сравнении с поношенной бородатой мордой Вилли — и заметил, как маленькие капельки слюны стекают по языку и собираются в уголках слегка приоткрытого рта. Сердце Мистера Зельца защемило от нежности. Пока Генри рядом с ним, он готов жить в картонной коробке хоть целую вечность.