Бернард Шоу - Пьесы

Кошон (сухо прерывает его). Берегитесь, каноник. Это все правильно, что вы говорите, — но если его сиятельство вам поверит, я не отвечаю за вашу жизнь, да и за свою тоже.

Варвик (укоризненно, но не опровергая его слов). О монсеньер, вы обижаете нас, бедных англичан. Но это верно: мы не разделяем вашего благочестивого желания спасти Деву. Скажу вам напрямик: ее смерть — это политическая необходимость, о которой я сожалею, но изменить тут ничего не могу. И если церковь ее отпустит…

Кошон (с угрозой, властно и надменно). Если церковь ее отпустит, горе тому, кто тронет ее пальцем, будь он хоть сам император! Церковь не подчинена политической необходимости, милорд.

Инквизитор (вмешивается, стараясь их умиротворить). Не беспокойтесь о приговоре, милорд. У вас есть могучий союзник, который еще с большей настойчивостью, чем вы, толкает ее прямо на костер.

Варвик. И кто же этот столь любезный помощник, смею спросить?

Инквизитор. Сама Дева. Чтобы ее спасти, надо заткнуть ей рот, — ибо всякий раз, как она его открывает, она произносит себе смертный приговор.

Д’Эстиве.Это сущая правда, милорд. У меня волосы встают дыбом, когда я слышу, как столь юное существо изрыгает столь ужасные богохульства!

Варвик. А! Ну в таком случае, конечно, сделайте для нее все возможное, — раз вы уверены, что толку от этого все равно не будет. (Пристально глядя на Кошона.) Мне бы очень не хотелось действовать без благословения церкви.

Кошон (отвечает ему взглядом, в котором циническое восхищение смешано с презрением). А еще говорят про англичан, что они лицемеры! Вы готовы стоять за своих, милорд, даже с риском для собственной бессмертной души. Восхищаюсь такой преданностью, но сам я на нее не способен. Я боюсь вечного проклятия.

Варвик. Если бы мы чего-нибудь боялись, монсеньер, мы не могли бы управлять Англией. Прислать сюда ваших заседателей?

Кошон. Да. Мы будем очень благодарны вам, милорд, если вы удалитесь и позволите нам начать заседание.

Варвик поворачивается на каблуках и уходит во двор. Кошон занимает одно из судейских кресел; д’Эстиве садится за стол для писцов и принимается просматривать принесенные с собой бумаги.

(Небрежным тоном, усаживаясь поудобнее.) Какие негодяи эти английские лорды!

Инквизитор (усаживаясь в другое кресло, слева от Кошона). Светская власть всегда делает человека негодяем. Они не проходят особой подготовки, и у них нет апостолической преемственности. Наша знать тоже не лучше.

В зал гурьбой входят асессоры; впереди всех капеллан де Стогэмбер и каноник де Курсель, молодой священник лет тридцати. Писцы усаживаются за стол, оставляя незанятым один стул — напротив д’Эстиве. Некоторые асессоры садятся на свои места, другие стоят и болтают между собой, дожидаясь, пока заседание будет официально открыто. Де Стогэмбер упорно стоит, всем своим видом выражая возмущение; каноник де Курсель тоже стоит, справа от него.

Кошон. Доброе утро, мессир де Стогэмбер. (Инквизитору.) Капеллан кардинала английского.

Капеллан (поправляя его). Винчестерского, монсеньер. Ваше преосвященство! Я желаю заявить протест.

Кошон. Вы уже столько их заявляли.

Капеллан. В данном случае я не одинок, монсеньер. Вот этот каноник, сир де Курсель, из Парижского капитула, присоединяется к моему протесту.

Кошон. Ну, что там у вас такое?

Капеллан (обиженно). Говорите лучше вы, мессир де Курсель. Я, как видно, не пользуюсь доверием его преосвященства. (Надувшись, садится на стул справа от Кошона.)

Курсель. Мы составили обвинительный акт против Девы — всего шестьдесят четыре пункте. Это стоило нам немалых трудов. А теперь мы узнаем, что его сократили, даже не посоветовавшись с нами.

Инквизитор. Это я виноват, мессир де Курсель. Я восхищаюсь вашим усердием, плодом которого явились эти шестьдесят четыре пункта. Но в обвинении, как и во всех прочих вещах, что сверх надобности — то лишнее. Вспомните также, что не все члены суда способны к столь тонкому и глубокому мышлению и многим из них ваша великая ученость может показаться великой бессмыслицей. Поэтому я почел за благо из ваших шестидесяти четырех пунктов оставить двенадцать…

Курсель (ошеломлен). Двенадцать!