Игнат Назаров - Пьесы

Д з е р ж и н с к и й (вытирая платком губы и улыбаясь) . Говорят, что я еще два-три года протяну. А это не мало. За два-три года много можно сделать…

Л е н и н. Ну, ну! Кто это говорит? Врачи? Слушайте их!

Д з е р ж и н с к и й. И врачи. Просил я врача не говорить об этом никому, чтобы враги не радовались, а друзья не беспокоились. Так нет же…

Л е н и н. Я не врач, Дзержинский, но скажу вам категорически. Вам надо отдохнуть. Вы же работаете почти круглые сутки, без выходных, без отпусков! Это безобразие!

Д з е р ж и н с к и й. А вы?

Л е н и н. Я — другое дело. Вот с Ярославским мятежом закончим и… на этот раз вы не открутитесь… решением ЦК проведу. Запретить курить и на две недели отдых. Обязать! Да. Под Тулой есть совхоз. Там, говорят, такое питание! Все свое и без карточек… Но если вы начнете вызывать туда своих людей с докладами — предупреждаю. Сам выслежу и на самом интересном месте «цап вас за руку»! Да, да! Со мной, батенька, шутки плохи!

Д з е р ж и н с к и й. Дорогой вы мой, Владимир Ильич! Разве у нас один Ярославль? В двадцати трех городах вокруг Москвы раскрыты заговоры. А сколько еще не раскрыто? А спекулянты, саботажники, взяточники?.. В то время как рабочие Москвы и Петрограда голодают, они гноят хлеб, вредят, наживаются…

Л е н и н. А вот с этой сволочью надо расправляться так, чтобы все на годы запомнили!.. Да. Суровая, невыносимая обстановка. Нет. Тут добреньким дядей быть нельзя. Добрячество станет уже беспринципностью…

Д з е р ж и н с к и й. Ну вот, а вы меня — на отдых.

Л е н и н. Э-э, батенька мой, вы меня не ловите на горячем слове.

Д з е р ж и н с к и й. Нет, Владимир Ильич, в такое острое время не могу оставить свой пост. Очень неспокойно у нас…

Л е н и н. А когда у нас будет спокойно? Никогда! Я вам это гарантирую, раз вы со мной связались. Так что же, вы совсем не будете отдыхать?.. Считаю дальнейший разговор на эту тему совершенно бесполезным. Решением ЦК. Все! (Звонит.)

Появляется с е к р е т а р ь.

Ну что же Царицын? Есть ответ? Вижу, телеграмма в ваших руках. Почему не сразу ко мне?

С е к р е т а р ь. Только что пришла, Владимир Ильич.

Л е н и н. «Владимир Ильич» — слово лишнее. Читайте. Пусть и Дзержинский послушает.

С е к р е т а р ь (читает) . «До восстановления пути доставка хлеба немыслима».

Л е н и н. Скверно.

С е к р е т а р ь (продолжает) . «В Самарскую и Саратовскую губернии послана экспедиция, но в ближайшие дни не удастся помочь вам хлебом. Дней через десять надеемся восстановить линию. Продержитесь как-нибудь, выдавайте мясо, рыбу, которые можем прислать вам в избытке. Сталин».

Л е н и н. Ага! Рыба. Это уже кое-что! (Секретарю.) Пишите. «Царицын. Сталину. Посылайте рыбу, мясо, овощи, вообще все продукты, какие только можно и как можно больше. Ленин». Телеграмму в Питер перепечатали?

С е к р е т а р ь. Да.

Л е н и н. Читайте.

С е к р е т а р ь (читает) . «Петроград. Смольный. Зиновьеву. Категорически предупреждаю, что положение Республики опасное и что питерцы, задерживая посылку рабочих из Питера на чешский фронт, возьмут на себя ответственность за возможную гибель всего дела. Ленин».

Л е н и н (секретарю) . Обе телеграммы отправить немедленно. А эту бумагу вернуть с пометкой, в о с к о л ь к о ч а с о в передана она в Питер, в Смольный.

С е к р е т а р ь. Да, Владимир Ильич. (Уходит.)

Л е н и н (Дзержинскому) . Вот, пожалуйста! На фронтах у нас из рук вон плохо, а в Питере затеяли оппозицию! В связи с этим задерживают посылку рабочих на фронт. Пишу ультиматум по требованию ЦК… Так ошибаться! Просто поразительно!

Д з е р ж и н с к и й. Уж очень много у нас «ошибок», Владимир Ильич.

Л е н и н. Да. Много. Но этого не следует бояться. Мы и не боимся наших ошибок. Оттого, что началась революция, люди не стали святыми.

Д з е р ж и н с к и й. Это так, Владимир Ильич, но мне кажется, что и чрезмерное доверие к человеку может обернуться не добродетелью, а пороком.

Л е н и н. А вы знаете, что говорил о человеческих пороках Маркс?

Д з е р ж и н с к и й. Кажется, помню. На вопрос дочерей, какой самый основной порок человека, он ответил: «Угодничество». А это, как я понимаю, значит и двуличие, а двуличие — это уже предательство.

Л е н и н. Согласен, но потом дочери спросили Маркса: «Какой из пороков человека вы можете простить?» Что Маркс ответил? «Доверие к человеку». И не дай бог, если когда-нибудь люди этот порок заменят худшим из пороков на земле — недоверием к человеку! Страшно подумать, что начнется… Нет, нет. Надо все же в иных случаях быть более терпимым, делать кое-кому, знаете, скидку… Приходится… А как уже сейчас хочется думать о людях только хорошо! И без скидок! Ах, как хочется!..