Юрий Поляков - Он, она, они [сборник]

Валентин Борисович. Да, уж Господь с твоей мамой постарались. И моя благоверная тоже добавила. Меня вышвырнули из школы, выгнали из семьи, исключили из партии, даже срок дали. И за что – за совращение несовершеннолетней. А разве я тебя совращал? Ты же сама этого хотела!

Она. Не знаю… Не помню… Исчезните, пожалуйста!

Валентин Борисович. Ага, деточка, тебе стыдно! Ведь одно твое слово тогда на суде могло меня спасти. Но ты промолчала. И я стал изгоем, как Спиноза. Однако непредсказуемая история иногда объявляет мизер – и последние становятся первыми. Началась, спасибо Горби, перестройка. Меня реабилитировали, подняли, я стал президентом Фонда жертв тоталитаризма.

Она. Да, вас часто теперь по телевизору показывают. Вы, кстати, неплохо сохранились. Вам ведь сейчас…

Валентин Борисович. Возраст мужчины определятся не годами, а количеством молодых женщин.

Она. Как это?

Валентин Борисович. Чем старше становишься, тем больше вокруг молодых женщин. Приходится подтягиваться. А ты просто прелестна!

Она. Лучше, чем в десятом классе?

Валентин Борисович. О, это некорректное сравнение! Тогда ты была весенний цветок, едва уловивший первый луч великого солнца любви. Какие у тебя были глаза – огромные, наивные и жаждущие! Я шел на урок и давал себе слово не смотреть на тебя. Но едва входил в класс… О, как ты умела слушать!

Она. Вы говорили. Я слушала. На этом бы нам и остановиться. Но я была дурой! Влюбленной дурой…

Валентин Борисович. Не дурой, а нежным женским эмбриончиком. Теперь ты прекрасная дама, полная тайного опыта. Красивая женщина, как ювелирная драгоценность: остается только гадать, в каких руках побывала и какие преступления ради нее совершены!

Она ( подходит и кладет ему руки на плечи). Да, говорить вы всегда умели, могли осчастливить женщину одними словами.

Валентин Борисович (с грустью). Теперь, увы, наверное, только словами…

Она. А помните, как я приходила к вам домой и мы вместо занятий смотрели по видику «Эммануэль»?

Валентин Борисович. Что-о?! Это неправда! Вот опять, как тогда, на суде. Не «вместо»! Сначала ты отвечала домашнее задание, и если отвечала правильно, тогда я включал видеомагнитофон.

Она. Вы были хоро-ошим методистом. Самые опасные сцены смотреть мне не разрешали, приказывали отвернуться. Говорили: «сначала, деточка, поступи в институт!»

Валентин Борисович. Значит, помнишь, не забыла. А как чудовищно с тех пор преобразился мир! Двадцать лет назад у меня был единственный видеомагнитофон на весь наш огромный дом. А теперь? Везде, в каждой коморке, как раньше керосинка. Двадцать лет назад я, интеллигентный жизнелюб, старался оградить доверившуюся мне юницу от сомнительных сцен и постепенно подвести девственное тельце к головокружительным тайнам пола. Ты хоть раз слышала от меня это отвратительное слово «секс»?

Она. Нет, не слышала. Только видела…

Валентин Борисович. …Я хотел, чтобы ты стала женщиной так же, как куколка превращается в бабочку. Естественно, без шоковой, извините, терапии. А теперь? Какая естественность, какая постепенность?! Невозможно включить телевизор: на экране с утра до вечера все совокупляются: люди, звери, насекомые, пришельцы. Попарно, коллективно. Нет, не за это я боролся с тоталитаризмом. Просто хочется снять трубку и позвонить в КГБ!

Она. А откуда, кстати, у вас взялся видик? Тогда ни у кого еще не было.

Валентин Борисович. Жена привезла. Она служила во Внешторге и часто ездила за границу. Иногда надолго.

Она. А мне вы говорили, что совершенно одиноки.

Валентин Борисович. Я тебе не лгал, деточка. Никогда! Что такое, в сущности, брак? Парное одиночество.

Она. Да-а, я умела слушать. Верила любому вашему вранью! Вдруг входит ваша жена с чемоданами, с подарками. А мы голые. И все рухнуло, я даже не успела научиться говорить вам «ты». (Усмехается.) Без шоковой терапии… Как это было страшно и унизительно! Длинный коридор. Бесконечный. И меня ведут на экспертизу. Под конвоем. Слева мама, справа завуч Элеонора.

Валентин Борисович. Элеонора Генриховна. Лютая дама! Она меня возненавидела за то, что я ей отказал.

Она. …Потом – дверь, я упираюсь, а Элеонора шипит: «Не бойся! Ноги ты уже раздвигать умеешь!» А гинеколог – мужчина! Понимаете, молодой мужчина! У меня с того дня внутри все словно заиндевело.

Валентин Борисович. О, это совковое варварство! Как же я его ненавижу! Прости меня, деточка, прости! Мне тоже пришлось несладко. На химии. Но я ни о чем не жалею.