Виктор Лаврентьев - Человек и глобус

Н а д е ж д а. Было! Было трудно. А теперь нехватки леса не должны испытывать. Оглянись! Нажмите на транспортный цех. Пока вы мечете молнии, другие увезут и свое и ваше прихватят… Это другое дело. Желаю успеха. (Кладет трубку. Ласково опускает руку на плечо Клавы.) Рассказывай, товарищ десятник: какое горе случилось?

Клава всхлипывает.

Не могу я держать дверь закрытой. (Пауза.) Что пишет мама?

К л а в а (поднимает голову) . Учится хорошо. Описывает, какая Москва.

Н а д е ж д а. На что-нибудь жалуется?

К л а в а. Что вы! Конечно нет.

Н а д е ж д а. Да, Ольга почти никогда не плакала. А ты…

К л а в а. Замучилась я с Михеем Федоровичем. Подступиться к нему трудно. Загордился. Твердит одно: «Учись, Клавдея, как старые мастера работают. Навек делаем. По пустякам не мешай». (Встает.) Для него надо авторитетного десятника, а я что? Выскочила из техникума, да и знает он меня с пеленок. Надо поскорей приступать к работе, накрывать прокатный цех, а его бригада выпивку затеяла. Я ему выговор и влепила.

Н а д е ж д а. Что же плачешь? Старика жалко? (Берет трубку.) Постройком?.. Здравствуй, товарищ Дятлов! Говорит Кряжева… Постой, постой, не спеши докладывать… На участке десятника Зориной бригада кровельщиков устроила пьянку. Разберись. Особенно придирчиво и тщательно выясни, в какой степени виноват бригадир Михей Кряжев… По-твоему, ударник — уже святой во всех отношениях человек? Жизнь не схема. Есть одна безошибочная схема: где ротозейство, слепая доверчивость — там простор для врагов… Да-да, запомни. (Кладет трубку) . Иди работай.

К л а в а. Может быть, не надо было выговора… Но я не могла.

Н а д е ж д а. Тебя просят идти работать, а не посылают писать объяснения. Иди.

К л а в а. Возьмусь я за этих мастеров.

Н а д е ж д а. Покрепче, покрепче! Медленно работают. Вот-вот нагрянет зима, а еще нет кровли над механическим, прокатным. Под открытым небом станем морозить людей? Среди станков костры разжигать?

К л а в а. Что от нас зависит, мы сделаем, товарищ Кряжева. Я вам обещаю. (Ушла.)

Надежда нажимает кнопку. В дверях с е к р е т а р ь, исполнительная, немногословная девушка. В руках у нее большой сверток, перевязанный шпагатом.

Н а д е ж д а. Не забудьте заказать для меня разговор с Москвой.

С е к р е т а р ь. Уже заказан. (Кладет на стол сверток.)

Н а д е ж д а. Что это?

С е к р е т а р ь. Внизу вахтеру передал какой-то гражданин. Для вас. Приложена записка.

Н а д е ж д а. Спасибо. (Перекладывает сверток подальше.)

Секретарь ушла. Входит А н т о н.

А н т о н. Любуешься? А что? Картина.

Н а д е ж д а. Здравствуй, Антон. Любуюсь.

А н т о н. Хороним помаленьку глухомань. Сейчас разговаривал с одним дядей. Грабарь. Борода. Неделю назад чугунку впервые увидел. А в глазах уже не удивление, а нетерпение: поскорей бы завод построить и посмотреть, как это получится! К чему его большевики тянут? (Подражает.) «Уж до того дивно! Бают, будто железо-то вроде как рекой будет течь. А?»

Н а д е ж д а (улыбаясь) . А диво-то в нем самом заключается. Не заметит, как станет заправским строителем, а может быть, и металлургом. Ты меня предупреждал по телефону, что приедешь для неприятного разговора.

А н т о н. А что? Так и есть. В горком поступила на тебя жалоба. О непартийном отношении к авторам проекта социалистического города. Строговато с ними обошлась.

Н а д е ж д а. Строители замков сквозного ветра вопят о несправедливости? Так? Я не стану жаловаться, что из-за этих легковесных товарищей задержалось начало широкого строительства жилищ. Я просто буду драться. Выбирай сразу, за кого ты. За них — и тебе достанется.

А н т о н. Они тоже рвутся в бой. У них вот такие толстенные портфели. Грозят утопить тебя в океане бумаг.

Н а д е ж д а. Как бы их океан не оказался лужей.

А н т о н. А что? Картина. Я пробовал разобраться, но эти проблемы архитектуры… с одной стороны, правильно, но и с другой — неопровержимо.

Н а д е ж д а. Погоди, Антон, не до шуток.

А н т о н. В самом деле — как ни верти, ясности не видно. Давай посмотрим ваш проект.

Н а д е ж д а (снимает трубку) . Тридцать пять… Любаша, зайди ко мне. Захвати проекты. (Кладет трубку.) Есть ясность. Три года прошло, как товарищ Серго напутствовал нас, партработников строек, а я как сейчас слышу его слова. Он говорил: стройте и мечтайте. Мелких дел нет, все в жизни важное. Но пусть необычайно тяжелое, напряженное до пределов сегодня никогда не заслоняет от вас завтрашний день. (Подходит к окну.) Через десять лет на заводе будет занято пятьдесят тысяч человек. В городе будет не меньше чем полмиллиона жителей. Хорошая, большая, трудовая семья. А в ней десятки тысяч маленьких семей. В том числе и твоего нового знакомого — этого грабаря. Нам ли забывать об этом? Неужели заботы о выполнении планов, нехватка одежды, продуктов, подвохи поставщиков, удары вредителей заслонят от нас завтра? Завод нам нужен не ради металла и машин, а ради счастья людей. (Подходит к столу и кладет на него подрамник.) Вот эту казарму с отталкивающими, гладкими, точно тюремными, стенами, слепыми окнами мне выдают за образец жилого дома эпохи социализма. Внутри — длинные, как Владимирка, коридоры, а по бокам — клетушки, вроде камер-одиночек. Оказывается, квартиры не нужны. Семья отменяется. Не веришь? Читай. (Дает толстую папку.) Это не архитектура, а диверсия против наших замыслов. Обещаю тебе одно: пока я здесь, пока мне доверяет Цека, я не позволю строить казармы, опошлять чувства людей.