Борис Рабкин - Самая длинная ночь

— Все поют, и я пою…

Маша бросается к Славе, хочет что-то сказать ему, объяснить. Слава отстраняет ее, медленно подходит к Гене, вырывает циркуль, сильным ударом сбивает его с ног. Гена вскакивает, бросается на него. Драка. Оба катаются по полу. Все разом бросаются их разнимать. Свалка. Разобрать ничего невозможно.

Г о р о х о в (пытаясь перекричать шум) . Детки! Жалейте друг друга, детки-и!

Вбегает М а р у н и н.

М а р у н и н. Это еще что такое! Позор!

Все расступаются, с пола поднимаются Слава и Гена.

Г е н а. Я не виноват, Кирилл Дмитриевич, отец его пришел. Пьяный.

М а р у н и н (кричит Славе) . Вон из училища! Вон! Вон!

З а т е м н е н и е.

Светится только надпись на табло:

Музыка.

Надпись на табло меняется:

Кабинет директора училища.

За столом М а р у н и н. Входит Е р ш о в, направляется к столу, кладет перед Маруниным бумагу.

М а р у н и н (берет бумагу, читает) . «Прошу освободить от должности мастера производственного обучения как не справившегося с работой». (Отложил бумагу. После паузы.) Где вы были?

Е р ш о в. Искал Горохова.

М а р у н и н. Я же просил вас зайти после того, как повидаетесь с группой. Не стоило целый день носиться по городу, его уже нашли.

Е р ш о в (почти равнодушно) . Где? Когда?

М а р у н и н. Часа два назад. Прятался на садовых участках. Зря панику подняли.

Пауза.

Е р ш о в. Подпишите заявление.

М а р у н и н. И не подумаю.

Е р ш о в. Силой не удержите, отработаю две недели, как по закону полагается, все равно уйду. Лучше без волынки.

М а р у н и н (подошел к Ершову, обнял за плечи) . Родислав Матвеевич…

Ершов отстранился.

Обиделись. Готов просить прощения. Погорячился. Каюсь. Делегация с минуты на минуту, а тут этот балаган, драка… Может быть, все-таки присядете, потолкуем?

Е р ш о в. Толковать не о чем. Дело минутное, постою.

М а р у н и н. Хотите правду? В этой истории с Гороховым, как педагог, я восхищался вами.

Е р ш о в. Не заметил. А вот как старались любой ценой уладить дело с Глушко — заметил.

М а р у н и н. Не представляете, как хочется иногда бросить все эти оргдела! Поймите же и меня: Глушко — величина. Для училища может сделать многое. Кроме того, вопрос престижа…

Е р ш о в. Сегодня в жертву престижу Горохова, а завтра… Что понесут в мир? (Вынимает из кармана знакомый конверт, подает Марунину.) Это?

М а р у н и н (вынул из конверта бумагу, пробежал глазами) . Негодяи! Ах, негодяи! Кому-нибудь показывали?

Ершов усмехнулся, пожал плечами: мол, вот что вас волнует.

Комиссиями замучают. (Убрал бумагу в ящик стола.) Мы получаем детей не с небес, не из рождественской сказки — вы это знаете не хуже меня, — живых, реальных, тех, что дает школа, со всеми их достоинствами и недостатками. Между прочим, во время вашего отсутствия они ходили к Глушко, пытались попасть на прием. К счастью, Николая Сергеевича не было — уехал в командировку.

Пауза.

Ну, что же вы молчите?

Е р ш о в. Все, что мог, сказал, больше нечего.

М а р у н и н. Тогда я вам скажу: сейчас вы, как никогда, нужны группе. Они там, кажется, все переругались. Вы знаете, какую роль в истории Горохова сыграли Селезнев и Белых. Одни осуждают, другие оправдывают…

Е р ш о в. Да имеют ли они вообще право судить! Эти двое только довели до конца подлость, которую задумали все.

М а р у н и н. В конце-то концов виноваты оказались не все…

Е р ш о в. Я виноват, один. Не справился. Все. С самого начала решил: не выйдет с Гороховым — обратно на завод.

М а р у н и н. Принцип?

Е р ш о в. Принцип.

М а р у н и н. Уважаю принципы. Но принцип, возведенный в абсолют, очень часто оборачивается беспринципностью. Знаете, на что похоже сейчас ваше поведение? На дезертирство.

Е р ш о в. Это не так.

М а р у н и н. Извините, Родислав Матвеевич, но с моей точки зрения это выглядит так. В группе у вас тридцать человек. В конце концов, в каждом деле есть неизбежный процент отхода.

Е р ш о в (кричит) . Мы не пылесосы делаем, не тракторы! Их можно на переплавку, под пресс! А детей куда? Тоже под пресс? В утиль? На свалку? Куда?

М а р у н и н (кричит) . Хватит демагогии! Слушать противно. Хватит в облаках витать, спуститесь на землю. Я не бог. Мы живем в реальном мире, а он бывает жесток, груб, несправедлив. Но мы все равно должны делать свое дело. Должны! Вы на кого, собственно, обиделись — на меня или на своих учеников? Если на учеников — глупо, если на меня… Вы коммунист, вас партком сюда направил, — боритесь, жалуйтесь.