Мельников.Как жаль!
Головина.Он должен скоро вернуться. Он вышел погулять. Прошу вас, подождите его. Садитесь, пожалуйста. Мы были на вашей премьере — нам понравилось. Я сейчас угощу вас кофе.
Залишаев.Покорнейше благодарю.
Мельников.Не беспокойтесь, пожалуйста.
Головина.Нет, я угощу вас кофе. (Уходит.)
Залишаев (Мельникову). Приятная неожиданность. Я тоже все эти дни тщетно пытался с вами связаться. Вы мне очень нужны. Я хотел поговорить с вами по личному делу.
Мельников.Слушаю вас…
Залишаев.Вернее, это дело наше общее, но тем не менее в настоящий момент… Оно касается непосредственно меня…
Мельников.Слушаю вас.
Залишаев.Насколько мне известно, вы собираетесь завтра выступать на съезде.
Мельников (сдержанно). Допустим.
Залишаев.Вот я как раз в связи с вашим выступлением.
Мельников.Я вас не совсем понимаю.
Залишаев.Дело в том, что… Мне передавали, что моя фамилия намечена вами к упоминанию с той оценкой, какую вы намереваетесь дать известной группе творческих работников в области критики и музыковедения… Словом, вы понимаете, о чем я говорю.
Мельников.Догадываюсь.
Залишаев.Это было бы крайне нежелательно. К тому же, если это так, то это явное недоразумение.
Мельников.В чем оно выражается?
Залишаев.Как в чем? В том, что я… лично я… ничего общего с этой группой не имею. Я не отрицаю, что мною за последние годы был допущен ряд грубейших ошибок. Я опубликовал несколько статей, в которых выдвинул, как это теперь выяснилось, целый ряд порочных положений, дал чисто субъективную эстетско-снобистскую оценку творчества некоторых композиторов. Я об этом сам буду говорить в своем выступлении, которое я приготовил. Но эти мои ошибки были ошибками сугубо творческого, теоретического порядка. Моя точка зрения на советскую музыку, на советское искусство была, есть и останется нашей точкой зрения на советское искусство!
Мельников.Совершенно верно. Ваша точка зрения на наше искусство нам хорошо известна. С этой точки зрения вы делали все для того, чтобы доказать, что такого искусства вообще не существует, а если оно в какой-то мере и существует, то о нем нельзя говорить иначе, как свысока, с пренебрежением, то есть именно так, как вы и говорили.
Залишаев.Где я говорил? Когда?
Мельников.Везде и всегда! Особенно там, куда вы наезжали со своими докладами и лекциями по «сугубо творческим теоретическим вопросам». Я читал стенограммы.
Залишаев.Возможно… Возможно… Я, как человек увлекающийся, мог заблуждаться. Я принимал участие в дискуссиях, спорил, отстаивал то, что мне казалось наиболее значительным и интересным… Но я боролся, боролся за все то новое, что могло, на мой взгляд, поднять значение советского искусства в самом широком понимании этого слова…
Мельников.И против всего нового, что поднимало значение этого искусства в нашем советском, партийном понимании этого слова… Да! Я не отрицаю, вы боролись. И в своей борьбе с нами вы всеми правдами и неправдами пытались добиться такого положения, когда каждое слово, каждое ваше мнение — напечатанное или сказанное с трибуны, сказанное громко, сказанное шепотом, вполголоса, мимоходом, где-нибудь, в каком-нибудь коридоре или по телефону, — могло бы опорочить, унизить и даже уничтожить того или иного из нас, того, кто все свои творческие силы хотел отдать и отдавал своему народу, кто пытался увидеть в жизни самое главное.
Залишаев.Против вас я не выступал. Я не был почитателем вашего таланта, мне казалось, что вы несколько…
Мельников.Не будем сейчас обсуждать мое творчество.
Залишаев.Хорошо. Не будем. Я хочу только сказать, что в печати я против вас не выступал.
Мельников.Не обо мне сейчас речь. А что касается вас, то вы никогда не верили в наше искусство! Вам по душе было нечто иное. И статьи свои вы писали хотя и по-русски, но с тем же акцентом, который звучит иногда до радио из-за океана.
Залишаев.Это бездоказательно! Нет, нет! Так нельзя! Вы порочите советскую критику!
Мельников.В данном случае я говорю только о вас и о подобных вам.
Залишаев.Я люблю и всегда любил подлинное национальное искусство! У меня есть свидетели.
Читать дальше