Швандя.Да они у тебя где воевали?
Марья.Сперва всё дома промеж себя воевали. А потом разошлися. Прощай, мол, мамаша. Прощайте, сукины сыны, чтоб вы, говорю, не вернулись. А они и не вернулись. Где они?
Швандя.Да за кого воевали-то?
Марья.А я понимаю?
Швандя.Понять очень просто. Какие слова говорили?
Марья.Да Гришка всё на Сёмку: «Бандит ты, такой-сякой».
Швандя.Бандит? Значит, Сёмка в белых.
Марья.А Сёмка на Гришку: «Погромщик ты!» — кричит.
Швандя.Погромщик? Ну… стало быть, это Гришка в белых. Да что ты меня путаешь? А где же Сёмка?
Марья.Да, может, тут по бумагам ай как известно?
Швандя.А ну постой, може без бумаг. Какое у их хозяйство было?
Марья.Какое там у Гришки хозяйство! В людях служил. А Сёмка — тот хозяин. Пятьдесят четвертей пшеницы одной, два работника до покрова.
Швандя.Ну, так раз плюнуть! Сёмку ищи у белых, а Гришка должен быть тут.
Марья.Тут!
Швандя.Пойдём в дом, мамаша, рядом, там всё скажут.
Марья.Скажут.
Швандя.Революция, мамаша, она всё разобъяснит.
Марья.Пойдём.
Швандя и Марья уходят. Входит, осматриваясь, Любовь Яровая. Из кабинета выходит Панова с папками.
Панова.А!.. С приездом, товарищ Яровая.
Любовь.Я не приехала. Товарищ Кошкин у себя?
Панова.Очень занят.
Любовь.Доложите.
Панова.Приказал не докладывать.
Любовь.У меня важнейшее дело.
Панова.У товарища Кошкина все дела важнейшие.
Любовь.У меня неотложное.
Панова.Представьте, товарищ Кошкин свои дела тоже почему-то не откладывает.
Любовь.Не острите… Не до вас.
Пауза.
Панова.Опять тридцать вёрст пешком?
Любовь.Я привыкла. Экспрессами и автомобилями не избалована.
Входит Елисатов.
Елисатов.А, товарищ Яровая! Как здоровье? Надеюсь, поправились? После тифа деревня — чудо! Но занятия в школе ещё не скоро. Пожили бы ещё в деревне.
Любовь.Деревню вчера белые снарядами сожгли.
Елисатов.Белые? Откуда?
Любовь.Вчера были в семи верстах.
Елисатов.Вот как?
Любовь.Сейчас, вероятно, уже в деревне.
Елисатов.Не может быть! Наши теснят их всюду. (Уходит.)
Панова.Страшно под снарядами?
Любовь.Нет, весело.
Панова.За что у вас, товарищ Яровая, ко мне такое отношение?
Любовь.Вряд ли я вам товарищ, и вообще никакого отношения… Скоро освободится товарищ Кошкин?
Панова.Скоро. Мы обе солдатские вдовы, живущие своим трудом: будто бы товарищи.
Любовь.Видно, не все вдовы — товарищи.
Панова.Ваш муж погиб два года тому назад, а мой — два месяца.
Любовь.Из этого что следует?
Панова.Моя рана, может быть, свежей.
Любовь.Может быть…
Панова.Хотите папироску? Штабная.
Любовь.Нет уж, я учительскую. (Закуривает собственную папироску.)
Панова.А вы, товарищ учительница, сами много учились?
Любовь.Очень мало.
Панова.Это и видно.
Любовь.Так на то вы нам и глаза выкололи, чтоб самим лучше видеть.
Панова.Да, я много видела. Я видела культуру и в Европе и в России и вижу, что значит растоптать хамским сапогом в один миг то, что создавалось веками.
Любовь.Значит, не годится то, что создавалось веками, если его так легко растоптать.
Панова.Нет, это не мерка! Ваш муж, как и мой, была прекрасные люди. Мой муж был славный архитектор, созидал дворцы и храмы, а погиб от укуса одной вши. И нет больше творца, не создаёт новых дворцов и храмов. Их вошь съела.
Любовь.Создадут другие.
Панова.Не в России, милая. Здесь вошь — царица, всё съест.
Любовь.Есть паразиты хуже вшей. Вот они моего мужа съели и ребёнком закусили. Ваш муж дворцы строил, а мой в это время в тюрьмах сидел. Дворцы вы себе строили, а нам казематы… А на германской войне ваш муж был?
Панова.Нет!
Любовь.Правильно! Защищать отечество могут только опасные враги и хамы, а сыны отечества прятались за спиной этих врагов. Мой муж говорил, прощаясь: «Жди, Люба, принесу с фронта новую жизнь, а за старое с ними сочтёмся». Так я теперь его именем предъявляю счёт.
Читать дальше