Владимир Голышев - Пьесы

Лохтина (эротично) : Батюшка сладчайший! Дай ручку свою сахарную – каждый пальчик на ней облобызаю! Гребнем волосики расчешу. Бороду умащу елеем…

Головина-мать (в истерике, делая через каждое слово паузы, будто у нее перехватывает дыхание) : …деточку! Мунечку! при себе оставь, благодетель! Меня прочь гони. Стара. Нехороша. Где уж…

Головина-дочь (матери, потеряно) : Мама. Я не поняла. Тут какая-то аллегория? Батюшка испытывает нас?

Пистолькорс-муж (жене, с досадой) : Из-за какой-то фотографической карточки такая ажитация!

Пистолькорс-жена (мужу, обреченно) : Папеньке теперь предъявят растрату. Выдержит ли его сердце такой поворот?

Распутин, уже затянутый орущей кодлой на диван, на мгновение вырывается и со страшной силой бьет пятерней по чайному столику. Звенит посуда. Заварочный чайник на самоваре накренился, из него тонкой струйкой потекла заварка. Все мгновенно замолкают.

Распутин (фотографу, безразлично) : Топы́рь скворе́шню.

Пауза. Акилина молниеносно ликвидирует ущерб нанесенный чайному натюрморту распутинским "землетрясением". Вырубова, прихрамывая, проходит на свое место в левом верхнем углу композиции. На Распутина не смотрит.

(криво усмехаясь) Препоя́сали, как Петра-апостола. (Вырубовой) Когда мучить-то почнешь, анпиратор рымский?

Тем временем фотограф настроил свою "скворешню" и забрался под черную накидку.

Фотограф (с профессиональным задором) : Господа! Благоволите взглянуть… (тычет пальцем в объектив) .

Распутин (хмуро) : Обойдёсси

Он демонстративно смотрит в сторону и вниз.

Фотограф: Замерли!

Вспышка магния.

Душевно благодарен, господа. Снимок получился отменный.

Вырубова первой покидает свое место и подходит к фотографу. Остальные радостно возбуждены – поздравляют друг друга, хлопают в ладоши. В момент, когда Вырубова пересекает линию, отделяющую гостиную от прихожей, опускается занавес. На нем фотография. Вырубова придирчиво разглядывает ее, стоя рядом с фотографом, который отработанными движениями складывает фотографические принадлежности.

Вырубова (резюмирует) : Высокохудожественно, да. (фотографу, не глядя, барственно) Я довольна.

Довоенная Швейцария. Где-то за пределами сцены предполагается Женевское озеро. Слышны голоса беспечных европейцев, наслаждающихся уикендом, крики уток, звуки легкой музыки. На заднем плане прогуливаются праздные люди. Среди них то и дело мелькает подтянутый хорошо одетый господин. Судя по выправке, кадровый военный, офицер.

В центре сцены скамейка. Сидят: Ленин и Бонч-Бруевич. Ленин одет почти щегольски (костюм-тройка, котелок, трость), но видно, что к своей одежде он совершенно безразличен. Бонч выглядит как человек науки, профессор. Вышеупомянутый офицер время от времени поглядывает на собеседников, но, видимо, не решается прервать их разговор.

Ленин быстро просматривает газету, привезенную из России Бончем. Возвращается на страницу, которую уже не раз смотрел. Отстраняет от себя. Удовлетворенно щурится.

Ленин: Отличнейше! "Старец в цветнике"! Знать бы, чьих кистей полотно, расцеловал бы мастера!

Бонч (продолжает комментировать) : …Оценки самого скабрезного свойства звучат повсеместно. Царь – герой водевиля. Публика вошла во вкус и решительно требует продолжения.

Ленин азартно потирает руки.

Следует признать: разрушительный эффект распутинского анекдота далеко оставил позади совокупность всех освободительных инициатив от Сенатской площади до пятого года включительно.

Ленин: В России, Владимир Дмитриевич, только одно оружие осечки не дает – личное оскорбление. Да на людях. Да такое, чтоб у жертвы щека горела… Русский – это, знаете ли, специальное животное. Его немецким непоротым умом не ухватишь. Русский – прежде всего раб. Не по положению – в крайней сути своей. Там, где у развитых народов расчет, разумное самоограничение, взаимовыгодное взаимодействие, почтение к законам писанным и естественным, у русского – "одна, но трепетная страсть".

Бонч: Какая?