Иренеуш Иредынський - Террористы

Номер Первый. История нашего Движения изложена тобой довольно верно... Только я не понял твоих намеков на то, что господин Г. будто боится меня.

Шварц. Он называет тебя Зараженным.

Номер Первый. Это свидетельствует лишь о его богатой фантазии, но не о страхе.

Шварц. Ты не спрашиваешь, почему он тебя так называет?

Номер Первый. Я знаю почему.

Шварц. Так, может, ты мне скажешь?

Номер Первый. Пожалуйста... Он считает, что в борьбе с Роблесом я перенял его методы. Что я от него заразился.

Шварц. И это правда?

Номер Первый. В определенном смысле да.

Шварц. Что значит «в определенном смысле»?

Номер Первый. Мы убиваем.

Шварц. Однако ты сделал оговорку.

Номер Первый. Потому что мы применяем и другие методы. Прежде всего это пропагандистская работа, и она дает прекрасные результаты, в наших отрядах — много бывших гвардейцев... Еще мы отличаемся от них тем, что мы не жестокие... За измывательство над пленным у нас одно наказание: расстрел.

Шварц. А ваша контрразведка и народные тюрьмы?

Номер Первый. Случается, что люди из контрразведки применяют насилие.

Шварц. То есть пытки.

Номер Первый. Я сказал: насилие — но они обязаны получить на это согласие районного руководства. Идет война, без насилия не обойтись. Но никаких народных тюрем у нас нет. Это выдумка приспешников Роблеса, имеющая, правда, под собой некоторую почву: еще в первый период городского подполья мы захватили в плен несколько их палачей и объявили, что они находятся в народных тюрьмах и скоро предстанут перед народным судом. В конце концов так оно и произошло, в чем все могли убедиться: их тела мы подбрасывали преимущественно к полицейским участкам или в другие эффектные места. Но это уже история... В настоящий момент у нас нет никаких народных тюрем по тем же причинам, по которым мы не стали создавать лагеря для сирот... Это стационарные объекты, а наша сила, как я уже говорил, в мобильности... Если к нам в руки попадают отъявленные мерзавцы, мы пускаем их в расход. А насильно мобилизованных в Гвардию крестьян, часто неграмотных, мы убеждаем в правоте нашего дела. Тюрьмы нам не нужны.

Шварц. Гутьерес утверждал, что у него были основания опасаться тебя ничуть не меньше, чем Национальной Гвардии.

Номер Первый. Адвокаты любят преувеличивать.

Шварц. Значит, это неправда?

Номер Первый. Ты это как себе представляешь — я пришел к господину Г., когда он был руководителем подполья, и сказал: «Уходи, теперь я займу твое место» — так, да? Он попросту потерял контроль над ситуацией, когда Движение стало шириться. Вместо того чтобы подобрать себе компетентных людей, способных вести всю штабную работу, он окружил себя посредственностями, которые во всем поддакивали ему... В итоге — поражение за поражением... Он был смещен на заседании командиров отрядов... Это было политическое поражение... Часть тех командиров — члены нынешнего руководства... Другие либо погибли, либо устранились от борьбы, когда мы решили снова перенести ее в города.

Шварц. Где она тоже обернулась большими потерями.

Номер Первый. Мы проявили гибкость. И тотчас отступили в деревни. И добились неплохих результатов, тебе это известно.

Шварц. Значит, ты не приказывал убить Гутьереса?

Номер Первый (с улыбкой) . Приказывал.

Шварц. Признаешься?

Номер Первый. Если солидная сумма, предоставленная ему для выезда в Европу, — убийство, то признаюсь. Ему нельзя было оставаться здесь... Из-за любви господина Г. к саморекламе его мог узнать любой легавый или гвардеец, его фотографии висели в казармах... А на нас он обиделся... Вот мы и дали ему денег, чтобы он уехал... Зачем нам было его убивать? Среди нас нет Роблеса... Мы ведь руководствуемся нравственными принципами, на худой конец — крайней необходимостью. Убийство господина Г. не было бы продиктовано ни нравственными принципами, ни крайней необходимостью.

Шварц. Твоя жена подтвердила показания Гутьереса.

Номер Первый. Показания? Разве ты судья?

Шварц. В некотором роде — да.

Номер Первый. А скажи-ка мне — она с ним живет?

Шварц. Не знаю... Не думаю... Хотя возможно.

Номер Первый. Сотри две последние реплики, мою и твою. Это слишком личное.