Любовь Тильман - Отголоски

Она сама откусила кусочек пирога, и вдруг повеселела, а в глазах запрыгали лукавые огонёчки: «Лорочка, а ты ничего не трогала на кухне?». «Нет!» – ответила, уже успокоившаяся девочка. «Ничего, ничего?» – настаивала моя мама. Лариса покраснела и призналась: «Тётя Соня, я только розочку взяла на подоконнике, понюхала. Но потом я её на место положила, честное честное…».

Никто не понял почему мои родители дружно засмеялись, а папа молча встал и пошёл на кухню. Вернулся он с блюдцем, на котором лежали высушенные горькие перцы, часть из них была разрезана и из тонкой, красного и вишнёвого цветов, корочки светилась серединка, усыпанная плоскими жёлтыми зёрнышками. «Эту розочку?» – спросила мама. «Да!» – ещё больше покраснев ответила Лариса. Теперь уже смеялись все.

Татьяна была в декрете, и мы с Натальей очень удивились, встретив её холодным зимним днём в курточке, мини-юбчонке, на высоких «шпильках» и с покрасневшими ногами, просвечивающими сквозь тонюсенькие колготки.

– Танюша, ты чего ж в такой мороз раздетая, простудиться хочешь?! – Наташа неодобрительно оглядела подругу. – Да и на каблуках, беременная, а ещё и гололёд…. Татьяна скользнула взглядом по моему лицу, как бы решая, стоит ли открывать при мне свои тайны: «А что делать?! Андрюша не разрешает мне ходить без каблуков и теплей одеваться, говорит, что я тогда похожа на стог сена и на пугало огородное».

– Но ты же в положении! – не удержалась я.

– Андрей говорит, что женщина должна быть красивой всегда, а иначе она ему просто не нужна.

– И это после двух выкидышей, – возмущённо сказала мне Наташа, когда мы отошли, – такая милая девчушка была, угораздило же её прельстится на этого козла из Управления культуры. Представляешь, он ещё и старше её почти на десять лет.

– Андрей? Из Управления культуры? – я на минутку задумалась, вспоминая фамилию. – Тарас?! Тарасенко?!

– Тарасюк! – подсказала Наташа. – А ты что его знаешь?

– Да стыкались пару раз по работе. Нормальный мужик.

– Все они нормальные с посторонними, а в семье – настоящие самодуры.

Я бы и не запомнила, этот мимолётный эпизод, если бы через несколько лет, зимой, гуляя с ребёнком в парке, не встретила там Андрея с незнакомой женщиной, в длинной до пят шубе и пуховом платке. Мы разговорились, и я узнала, что даму зовут Евгения, и что они женаты.

– Я в этом наряде на медведя похожа, – пожаловалась Евгения.

– Зато не простынешь! – возразил Андрей.

– Но не красиво же!

– Вот и пойми этих женщин. – рассмеялся Андрей, ища у меня сочувствия. – Я ей говорю, что она для меня в любом виде красивее всех на свете, а ей ещё какой-то красоты не хватает.

Изумрудные глаза, окаймлённые охристыми ресницами, были необычайно хороши, выделяясь на молочно-белой коже лица, с такими же рыжими бровками и веснушками по щекам и вздёрнутому носику.

Нинка, молодая, медноволосая, – подворовывала по мелочам в общежитии. Её поймают, – смотрит прямо в глаза детски невинным взглядом, реснички хлопают, слёзки катятся, – сама невинность… Парней морочила… И уговаривали её, и побивали иногда, да всё без толку. Вот и Толик влюбился в неё без памяти. Жена, двое детей, престижная работа. И все всё знали, и он всё о ней знал, да такова уж человеческая натура – верить, что истинное чувство всегда над всем преобладать будет и чудо сотворит.

Только чуда не получалось. Он оставил семью, снял комнату, и привёл туда Нинку жить. Такой счастливый ходил: «Моя Ниночка…», да не долго. Собрала Нинка шмотки свои, и часть его прихватила, и так из утвари, что в сумки вместила, забрала все наличествующие деньги, да и сбежала с заезжим кавалером.

Остался он один, в пустой квартире, без вещей, без денег… С деньгами вопрос решился относительно легко – друзья подсобрали, и на работе помощь выделили, а вот с тоской справиться не получалось. Все советовали вернуться в семью, супруга и сама звала, но стыдно ему было, да и любил он Нинку, совестливый был, не мог жить с другой женщиной.

Почти год Толик прожил сам. Работал, гулял с детьми, с долгами рассчитался, денег давал в семью сколько мог, и уже о возвращении начал подумывать…

А тут Нинка объявилась, и в ноги бухнулась – ободранная, худющая, кожа да кости, одни глаза зелёным пламенем в рыжинках пылают, да живот чуть до носа не достаёт. Простил он её. А чтобы у родившегося мальчонки отец был, официальный развод взял и оформил брак с Нинкой. Правда престижную работу пришлось оставить, рабочим на шахту пошёл, денег больше. Две семьи, как-никак, трое ребятишек. Но что это против жизни с любимым человеком?! – Мелочи.