Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Я лучше сам ушел от них теперь бы
в ту южную верблюжную страну,
где по песку ветвями шарят вербы
и от безводья воют на луну.

Там я забуду холод и вражду
и сто ночей шагов твоих прожду.
Ты сохни, рот, и вы, глаза, моргайте.

Там твари, травы, воздух и вино —
все к Лиле льнет и в Лилю влюблено,
и свет в ручьях, и камни в Самарканде.

33 {345}
Какая ты — не ведает никто:
твои наряды жалки и случайны.
Ни волшебства, ни прелести, ни тайны
не распознать под стареньким пальто.

И так всю жизнь, и где ни обитай мы,
для благ земных дыряво решето.
Но без одежд, о, светлая, зато
как все черты твои необычайны.

Очей и губ святыня и услада,
кем любовалась мудрая Эллада,
чья чара ласк для нежных налита,

любовь бездомных, ласточка надежды,
когда в раю с нее сняты одежды,
о, как твоя ликует нагота!

34 {346}
И у меня желание одно,
мне с ним не жаль в лепешку расшибиться.
Я мир пройду — добуду живописца:
пиши любовь, клади на полотно.

Чтоб все, кто чист, могли в нее влюбиться,
чтоб стало снам свершение дано,
пусть розовеет, светится, клубится,
уносит ввысь, как Божие вино.

Роднее брата будь мне тот художник.
Ведь жизнь полна ночей и дней порожних,
а красоту нельзя таить от глаз.

Смотрите, все тоскующие люди,
как нежно дышат маленькие груди,
как бедра ждут, белея и круглясь.

35 {347}
Мой храм, как жизнь, всемирен и пространен,
он пуст и тих, и служба в нем проста,
но там возжен огонь любви, беспламен,
дышать свежо пред образом Христа.

Твоей души в нем веет красота,
я ей навек в монашье сердце ранен,
а поцелуй сквозь дрему утром ранним
стократ святей лампады и креста.

Мой Бог — добро, приявшее твой облик,
с которым я, изранив душу об век,
как с чудной вестью, по миру иду.

Душе не надо лучшего молебна.
Как целовать отрадно и целебно
твое лицо в Исусовом саду.

36 {348}
Назвавший нас довольными, вольно ж,
потешь глупцов, кричи про это с крыш им.
Но если ты мозгами шевельнешь,
мы от тебя такого не услышим.

Довольны мы? Сам слово то вернешь.
Среди невежд с образованьем высшим,
подонков злобных, выспренных вельмож
живем в аду и адским дымом дышим.

Но рядом Лиля, девочка, античность.
Я всей тоской на снах ее оттиснусь,
всю боль зарою в ясные холмы.

От зла нельзя отгородиться снами.
Так не кори нас, друг, а лучше с нами
причастью к свету радуйся, как мы.

37 {349}
Здорово, друг, читатель, ветеран
исканья смысла на мирских базарах!
Неведом нам, как светел ты и ярок.
Чем дышится тебе по вечерам?

О жажда лиц! Не прячь свое в чулан.
Мы заждались. При звоне щедрых чарок
яви его в изжажданный подарок,
родным открыт и алчущим желан.

Всмотрись в наш свет, кто нам готов быть братом,
за то, что — нет — не кончен счет утратам,
за то, что зорь без горестного дня

таким, как мы, при жизни не дождаться,
за меты тьмы, за то, что может статься,
ты любишь, близкий, Лилю и меня.

38 {350}
«Смешно толпе добро», — такой припев заладя,
не я ли с давних пор мотал себе на ус
извечнейший, как жизнь, как солнышка с оладьей,
с застенчиво-смешным прекрасного союз.

И мы с тобой смешны, как умникам Исус,
как взрослому дитя, как Мандельштам и Надя.
Твоей душе молясь, твои колени гладя,
я над самим собой мальчишески смеюсь.

Устроено хитро, что нежность и величье
нам часто предстают в комическом обличье.
Так, может быть, и нас запомнят наизусть?

Вот скачет Дон Кихот — и хлоп с лошадки наземь!
Зачем же он смешон? Затем, что он прекрасен.
Смешны избранники. Тем хуже? Ну и пусть!

39 {351}
В чем нет души, не может быть прекрасно.
Я весь в долгу у рук твоих, у рта.
Про чары зла слепцы твердят напрасно,
я в силу их не верил никогда.

О, как свята Эллады нагота,
с добром в ладу и с истиной согласна,
что и в лукавой прелести соблазна,
как белый бог, нетленностью горда.

Тот светлый хмель окутал облик твой.
Он веет небом, травами, Литвой,
в нем дремлет рек высокогорный рокот.