каркают хрипло и зло.
Славяне под Кенигсбергом
По Восточной Пруссии, асфальтом,
средь немецких стриженых равнин,
в фаэтоне с вещевым хозяйством
догоняет полк свой славянин.
Фаэтон в порядке!.. На резиновом
мягком подрессоренном ходу., –
для военных целей реквизирован
в 45-м радостном году.
Ничего устроился с комфортом.
Восседает словно фон-барон.
Рядом с вещмешком его потёртым
празднично играет патефон.
Патефон отобран по закону:
это наш, советский инструмент,
и пластинки тоже все знакомые –
Лидии Руслановой концерт.
Фриц, видать, огромный был любитель
Музычку послушать перед сном,
и в посылке с фронта сеё грабитель
в фатерланд отправил патефон.
Сколько же их было мародёров!
Что приметят – тотчас отберут,
и без всяких долгих разговоров:
– Матка, дай! А то пук-пук, капут…
Нынче справедливость восстановлена.
больше не пограбите – шалишь!
Нет, не ваши танки рвутся к Ховрину –
наши к Кенигсбергу подошли.
И с пластинки, с глянцевого круга, –
на сердечный полный разворот,
эх, на всю на прусскую округу
Лидия Русланова поёт:
«Жигули вы, Жигули,
До чего вы довели!..»
Город Ветка
Здесь шли ожесточённые бои…
И до сих пор, спустя уж треть века,
душа, как обожжённая, болит,
когда кондуктор скажет: – Город Ветка!
С годами время память притупило.
Но лишь блеснёт на Сож-реке вода –
и снова наплывает то что было,
как будто не кончалось никогда.
Я помню: мы не плакали в ту пору,
хотя бывало в пору ворот рвать.
А нынче – подступают слёзы к горлу,
и с ними не возможно совладать.
Пылит на марше сапогами время.
и скоро наш придёт последний час,
и мы сравняемся судьбою с теми,
что здесь легли гораздо раньше нас.
Но вечно будет солнечным пожаром
над Веткой каждый день вставать заря, –
и значит, воевали мы не даром,
и значит, жизнь мы прожили не зря.
Пистолет-пулемет Шпагина № 1961
Не смерть страшна. Тоска – страшнее…
И, взяв из пирамиды ППШа,
уйдёшь в глухой конец траншеи
и, стиснув зубы, не спеша,
перекрестишь огнём из автомата
и ночь и звёзды –
вдоль и поперёк!..
И расползётся серенький дымок.
И порохом потянет горьковато,
а перегретым маслом от ствола.
И запахи машинного тепла
свершат своё немое колдовство, –
и острое почувствуешь сродство
с свирепым постоянством ППШа.
Вернувшись,
в сонном храпе блиндажа
достанешь шомпол, ёршик и протирку,
присунешь ближе тусклую коптилку –
и будешь,
успокоено и долго,
вздыхая временами только,
перетирать и чистить автомат:
товарищ мой окопный, друг и брат!
Минометы 82 мм
Команда – как звенящая струна:
– Осколочными! Залпом! По пехоте!.. –
И девять мин стального чугуна
мелькнут из девяти стволов минроты.
И с промежутком в несколько секунд,
повтором отработанного штампа,
сухое небо, хлопнув рассекут
ещё, быть может, три-четыре залпа.
И в ожиданье – пот покроет лбы.
У миномётов станет тихо.
Как доги – воронёные стволы
присядут чутко на опорных плитах…
А там, вдали, за рыжим косогором,
где движется в атаку немцев строй,
вдруг по ушам бегущих гренадёров
ударит низвергающийся вой.
И лопнет, как звенящая струна.
И вспухнет грязно-жёлтыми дымками.
И девять мин стального чугуна
рванут у гренадёров под ногами.
И с промежутком в несколько секунд,
обвалами карающего воя,
раздавят, раскромсают, рассекут
нейтралку с окровавленной травою…
И остановит гренадёров смерть.
И возликует наша оборона.
И на траве останутся чернеть
тарелки минных выжженных воронок.
* * *
Последний шанс!.. Не ждать, пока прикончат,
а броситься внезапно на конвойных. Их двое:
спереди и сзади – с винтовками наперевес.
Они не ждут, конечно, нападенья – и думают,
что русский отупел от ожиданья смерти
и безоружен… Они не знают, что такое
последний шанс. Сейчас ты объяснишь им это,
когда дотащитесь до поворота – и переднего
прикроют кусты орешника: тогда, присев,
как будто заправляешь шнурок в ботинок,
дождись, чтоб задний подошёл поближе, –
и, резко обернувшись, швырни ему под ноги
с размаху, как гранату, свой шанс последний –
надеждой лютой налитое тело.
Вельколяс
Вот и всё…
Колонна – на походе.
Девушки, не забывайте нас!
Читать дальше