Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Работа ждет на письменном столе.
Но не могу! Стучится гость незваный:
грибами пахнет. Это сквозь окно
вступает лес, растущий за поляной.

Потом вбегает тополь. Чуть живой,
косноязычный, до смерти влюбленный.
Ликует поле. Это по меже
везут навоз в телеге пароконной.

Потом — труба. Над нею дым лозой.
Мыча, идет соседская корова.
Потом — все кучевые облака
и все былинки луга заливного.

И так они по-братски говорят,
что жить легко, и нужно, и не сложно,
что невозможно не поверить им.
И тут — слеза. Сдержаться невозможно.

Отцовская привычка: я с трудом
беру
протянутую мне ладонь.

А сколько было добрых, честных рук,
тех рук,
что крепче всех порук.

А сколько рук твердили мне: «Браток,
держись!»
И это был залог.

Я тот залог берег,
в себе копил —
надежду, преданность, и пыл,
и доброту, и твердость.

Я в долгу,
ни спрятать, ни растратить не могу
то общее, священное добро —
ради него
я взялся за перо.

Задумывается рука
над смыслом рукоятий.
Блестит поверхность черенка
от всех рукопожатий.

Задумывается ладонь
над каждой рукояткой —
старинной, желтой, как латунь,
удобною и хваткой.

И, как лоснящихся коней,
я глажу их, усталых.
Что может быть ловчей, складней?
Но кто же воспитал их?

Что было с ними? Вот лежат,
прокурены, как трубки.
Одни — к любому поспешат,
другие — однолюбки.

Кто их характер шлифовал,
помог сформироваться?
Я с ними бы потолковал
и мог бы столковаться.

Как их движения умны,
как дельны и толковы!
И приспособлены они
для замысла людского.

Усаживаюсь молча на кровать.
На стол вещей вытряхиваю груду —
часы, бумагу, нож… Я горевать,
ложась в постель, теперь уже не буду,
что в дымке этих лет
твой затерялся след
и никакой надежды больше нет.

Старею, видно? Вижу мрак ночной,
что растворит в себе мои печали.
Потом — твои глаза передо мной,
глаза, что раньше мне обозначали
и дня неспешный ход,
и к ночи переход —
закат обозначали и восход.

Как темен мир! Отвыкнув от тебя,
себя к забвенью, что ли, приучаю?
Вздыхаю громко. Спешки не любя,
в себе вдруг суетливость примечаю,
и задыхаться стал,
как будто уже стар,
как будто в гору шел — и вот устал.

Была ты полем? Воздухом? Постой —
а может, просто ветром в чистом поле?
Цветенья запах, терпкий и густой,
настигнет вдруг — и вскрикну, как от боли.
И страх в моей груди:
скорее проходи —
опасна эта пропасть позади!

А полночь дышит, как уснувший чиж.
На камне звук шагов моих стихает.
И тропки в темноте не различишь —
она скользит и под гору стекает.
И я скольжу едва,
как явь, как синева,
на той земле, где ты еще жива.

Детских лет наставники первые
(«Будь свободен!»), друзья мои верные,
горизонт мой собой заполнили —

этих линий абстрактных молнии,
сотни тысяч в полете — птицы,
вечно юные мои птицы —
научили дышать глубоко,
научили глядеть далеко.
Вашу скоропись я читаю.
Сейсмография мыслей и чувств.
Слов безмолвных молниеносность.

(Тем страшней слова, если свет
полыхает, а звука нет.)

Это все понимал я когда-то —
но сегодня еще в моих пальцах —
все живет в моих пальцах
желанье
написать на больших ваших вечных скрижалях,
как ответ мой последний и как завещанье, —
то, что стоит писать и сейчас —
то, чему научился у вас.

Здесь, в З угло, где таился ужас,
на площади, где стынут лужи
и разворочены дома,
над незалеченною раной
могильный этот холм багряный
встал, как Уверенность сама.