Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

— Это дерево выросло в Бруклине,
Это — вдали от него,
А другое какое-то — где-нибудь в тысячном месте,
Если дерево там не растет
И река не течет,
Как его ни зовут, —
Для тебя это место пустое.

Но ведь Тиса моя — настоящая:
Я не могу
Ей слова сочинить,
Как в стихах иногда сочиняют.

Тиса детства!

Ей больше не течь
Сквозь мои и слова, и стихи,
Ведь она протекает сквозь жизнь
Глубоко и подспудно.

Тиса детства!

(Пускай не подземная это река,
Но, по счастью, никто ее в это мгновенье не видит).

За униженье наших рук пустых,
Что к свету тянутся и ждать не в силах,
Дай нам слова прозрачней смол густых,
Слова, что кровью заструятся в жилах.

И это слово страшное найди,
В глубинах плоти спящее безвестно,
О нем напоминает гул в груди,
Как звон непролитой слезы небесной.

Найди слова, имеющие плоть
И сердце беззаветное, живое
Для всех, кому тоски не побороть,

Для всех, кто смолк с поникшей головою,
Найди слова прямее тополей.
Пустые руки наши пожалей.

О, в комнату вернись свою
Под побеленный потолок.
Охотясь в поле без дорог,
Ты истомился по жилью.

И точно так, как на дубу
В листве безгласный червь живет,
Пусть кровь в молчание уйдет.
Пусть громко в юности трублю.

Теперь другой трубит другим,
Веселым, грубым, молодым.
О, не завидуй, о, вернись…

Твоя тростиночка почти
Сломилась. Льют и льют дожди.
Как ты устал! Ложись, ложись.

Где с миром связь оборвалась — там песня кончится.
Смотри, как дерево стою, плоды отдавшее.
Желанье двигаться, увы, в суставах корчится.
Что делать мне с рукой, и в ней — свободой давешней?

Слова, вы узники — бежать, уйти из тела!
Стихи не лечат — лишь певцам отравой служат.
К поэту стая воронья, смотри, слетела —
украдкой мозг его клюют, и кружат, кружат.

И песня, вырвавшись на миг, как крик, из горла,
чтоб в уши миру прогреметь светло и гордо,
вспять возвращается без слов — одно мычанье.

И пустота на всем пути, на всей орбите.
Но потерпите, о слова, но потерпите,
пока к вам рифму подберут смерть и молчанье.

Зову тебя, песня, из тьмы, из вечерней поры,
Из тени птицы, из очертаний горы.

Первое твое слово зазвучало уже во мне.
Тщетно тяну к тебе руки, словно во сне.

Из грязи тебя леплю, из глины тугой,
Разбавляю моими снами, моей рекой.

Ношу на себе известку, камни гружу —
Как башню тебя возвожу, этаж к этажу.

Воздвигаю ограду из снов моих наяву,
Сажаю вокруг деревья, высеваю траву.

Напою слезами деревья, чтоб в жаркий день
Прохладу они дарили тебе и тень.

Лицо твое прозреваю, камень долбя.
То ты мертвая, то живую теряю тебя.

Я не знаю, тень от ветки или ветку,
Что мне выбрать, взять в стихи и на заметку.

Я под лиственную сень вхожу (но взглядом
продолжаю быть на солнце, с тенью рядом).

И к чему теперь я ближе, стоя с краю,
То ли к ветке, то ли к тени — я не знаю.

Может быть, борьба за рифму нас подводит
Ближе к дыму, чем к огню, а жизнь проходит?

Руки нежны. И тверды. И упруги.
Знаю на плуге лежащие руки.

Руки с пилой. С топором. С нивелиром.
Руки над фруктами. Руки над миром.

Руки свергают и вновь поднимают.
В пропасти рушат. Казнят. Обнимают.

Не представляю, как эти руки
вдруг исторгают волшебные звуки,

и в каждом из пальцев сердечко стучит
и незаметно кровоточит.

Руки, коснувшись небес, посинели.
Сделались желтыми. И потемнели.

Ночью, во мраке, мне видится вдруг
круг ореола вокруг этих рук.