Вадим Шарыгин - Серебряный поэт

Уехать бы …
В родную даль, в Москву любви, в иную жизнь, без грима —
Нахрапистых овальных добряков, наседок бойких!
Ночь, гарью обдавая дом, осталась в сердце, всем гостям дарима.
Кого-то с пьедестала скинут, а кого-то – с койки…

Ещё бушует тишина, висит покой в бездейственном саду.
Вольготно длится мизансцена с облаками.
В разгаре вечности я в дом с колоннами по воздуху взойду,
Раздвинув занавес обеими руками.

Часы в гостиной возвестили эпилог: последний взмах вослед…
Бокалы вспенились, их залпом осушили.
Уходят: молодость, седого неба журавли… Накинув плед,
В живых оставшийся глотнёт октябрьской гнили…

Ещё не кажется фатальным яркий день и час, всё впереди:
И злая вьюга, и расстрел, и лёд Кронштадта.
Холодной жабой липнет к сердцу, к раздышавшейся в рассвет груди —
Тоска. И речь друзей молчанием богата…

Невыносимо беззащитны: глаза, шаги, частички речи,
Заиндевевшие в веках улыбки… Где вы
Угодья счастья!? (Зал тишиною гробовой противоречит
Усердию актёров)… Левой, левой, левой! —

Грохочет гром в унылой роще и убивает на дуэли —
Берёзы, ох, глаза твои, Господь, слезятся…
О, как, глазеющим из зала, – немые сцены надоели,
Им вместо шёлка подавай дерюжного эрзаца!

Задумчивые женщины, уездные мадонны,
Растерянно глядящие сквозь дождь, сквозь дрожь ресниц…

Вы больше не нужны стране,
Лишь окрик беспардонный,
Лишь миллионы лиц других!
Сирень скончалась ниц.

От сердца милосердные… Берёзки… Ветви тонки.
И добровольно согнаны на вымокший обрыв!
И падающей осенью листочек похоронки,
И дымка в небе стелется, крик журавлей укрыв…

На авансцене осени… Сестрицы-горемыки?
Нет, это вы несчастные, смотрящие вскользь нас!
Не кровь в траве, вглядитесь-ка, то капельки брусники…
И свет в окне, и взмах руки – всё не в последний раз.

Затерянные в сумерках, последние мадонны,
Им жить да жить, да некуда, прошла пора цветов.
И только купол осени – со звёздами, бездонный…
И вскинувший ладони зал… к овациям готов.

Во всеуслышанье – безмолвие,
В разверстом слухе и минуты пятятся…
Ночь утопает в мириадах
Уединённых звёздных куп, в сошествии своём.
Забыв, какой сегодня век и что там на календаре,
Какая пятница,
Став на мгновение не существующим повсюду,
Развесив облака бельём,

Я запрокинул взгляд, в мерцающий созвездиями омут неба, вброшенный,
Переиначивал знакомый облик ночи. Мир чистого переживанья тлел…
И леденцы неистовых комет, планет разновеликие горошины,
И ворох бывших, навсегда ненужных и неподвижных, как цветы могилы, дел —

В спираль закручены, вовлечены в великое движение, чумазое!
И плавных птиц высокие потоки заворожили взгляд,
Всегда, всегда вперёд!
Перескочил с созвездья на созвездие мальчишка, по Вселенной лазая,
Переливающийся блеск звезды заветной,
С рук на руки он мне передаёт.

Мы в млечных сумерках, любимые мои, мы вместе живы!
К цветам нетронутым печалью и к восторженным
Мгновенным птичкам – вернулись мы, из мира слёз, утрат, наживы —
В мир, напоённый тишиной вернулись… Кто же мы,

Что с нами стало?! – Беженцы в седые сны времён, осколки
Окна разбитого… Приют, покой не найденный…
Махнув рукой, с букетом роз, исчезла жизнь, лишь скрип двуколки,
Сгорел закат. Остались огненные ссадины.

Посеребрённый колокол луны. И чаепитий всхлёбы.
Лес мелодично утопает в тёплом омуте.
Прольётся звёздный дождь на ветви сна, так искренне, так, чтобы
Душа огромная, как в детстве дальнем, помните?

Накрапывает дождь. Вдруг, тишина, вспорхнула будто,
Укрылась мотыльком под лепестком рутбекии.
Непроницаемо прозрачный и бесстрастный Будда —
Вид сада, маки с чуточкой Моне, и некие

Коленопреклоненные черты: колосья, своды,
Расписанные зеленью и гжель мерещится.
Гудение молитв в траве, окроплены и святы
Листы, под ноты Листа, ждёт природа-резчица,

С июльским придыханием, лишь случая, – узоры
Неповторимой томностью полны, получены.
Есть зоркость невесомая: у зарева, у зорей,
У поглотившей золото лучей излучины.