Нет, иностранец не поймет,
Что этот самый атом,
Когда-то матом был, но вот,
Лишился буквы разом.
Ловил однажды пьяный чел
Соленый гриб на вилку,
Ругался матом, «эм» и съел,
А атом слил в бутылку.
На трезвый ум такой расклад
Игра воображенья.
Был гений пьян, но внес свой вклад
В научное движенье.
Мне на картах выпала дальняя дорога,
Монастырь до старости, да церковный звон;
Горько вьюга плакала, жалась у порога ―
Доля моя долюшка ― чётки да канон.
Ночка звезды выпила, дума душу съела:
Вместо губ любимого целовать кресты?
Не вина, а кровушки и Христова тела,
Вместо свадьбы с милым ― службы да посты.
Помолитесь девицы за свою подругу:
Скоро чёрны косыньки упадут у ног,
На словах любимому передайте другу:
Не получит душеньку, монастырь-острог.
На месте не стоит наука,
Без техники не жизнь, а скука.
И днем, и ночью шорох шин.
Как много в городе машин!
Они нас газом едким травят,
И нас, и меньших братьев давят.
Вон птаха! Но в который раз
Водитель нажимает газ!
И бьется в судорогах птица,
И ввысь в последний раз стремится,
Побольше воздуха вдохнуть,
Но давит колесо на грудь.
Ребенок плачет: птицу жалко.
Отец ему: Всего лишь галка.
Малыш: Она была живой,
И вот лежит на мостовой.
Не дышит, клюв не открывает,
Такая птица не летает,
Не ест зерна, не пьет воды.
Ну, как не видишь ты беды!
Отец сочувственно вздыхает:
Кто хочет жить, тот не зевает.
Здесь жалость это просто вздор,
Идет естественный отбор.
Я выплеснула краски на белую бумагу,
Пытаясь акварелью нарисовать мечту.
Увы, я не художник, зато я знаю слово,
Хоть не владею кистью, но вижу красоту.
Дождливым серым утром я выхожу из дома,
Продрогший лист осенний не в силах отогреть.
Мне каждая травинка на улице знакома,
Кивает клен печальный, роняя щедро медь.
Я знаю цвет печали и знаю цвет разлуки.
Но взять какие краски, чтоб передать любовь,
А мне в ответ палитра, увидев мои муки,
Лишь подмигнула хитро: ну, что ж, попробуй вновь.
И снова на бумагу я выплеснула краски,
Мечту, пытаясь цветом изобразить точь-в-точь.
Простые акварели волшебных красок силу
Передают охотно, пытаясь мне помочь.
Елагин остров. Вместе мы
Идем в предчувствии весны.
Дни теплые стоят на диво,
И почки на кустах игриво
Глядят. Вдруг, брызнули листочки,
Зеленые, рассыпав точки.
И, в свежей дымке утопая,
Деревья, красота такая,
Стоят таинственно вздыхая,
И теплых ожидая дней.
Вот, будто горсточка огней
Зажглась на маленькой полянке.
То мать-и-мачеха веснянки
Торопятся встречать грачей.
Чтоб я не мучила стихом
Бумаги белой,
Мой ненаглядный совершил
Поступок смелый.
Он подарил мне диктофон:
Бери, владей!
Теперь есть тот, кто не осудит
Твоих затей.
Теперь каракули не надо
Кидать в костер,
А, если глупость сочинил,
То взял и стёр.
Не надо толстую тетрадь
С собой таскать,
На перекрестках городских
Стихи писать.
Как в суете бегущих дней,
Мы редко думаем о ней.
С косой, а, может, без косы
Она прервет твои часы.
Настанет вечность, долгий срок.
Туда не запасешься впрок,
Там пребывает без гроша
Твоя бессмертная душа.
В могиле хладной и сырой,
Лишь тело обретет покой,
От удовольствия иль ран
Не изогнется мертвый стан.
В земле покоится лишь прах,
Душа живет на небесах.
Задрожало, одетое в трубы,
Неуемное сердце ручья:
Вот и спета, зажатая грубо,
Лебединая песня моя.
Вот и кончилась вольная воля
По просторам бежать с ветерком.
Неужели не буду уж боле
Я дышать деревенским дымком.
Только, чу! Будто слышится где-то,
Зашумела большая вода,
Но, увы! Не увидеть рассвета
В этих трубах уже никогда.
Только сердце услышало сердце,
Узнавая в биенье поток,
И в металле пробитая дверца
Дарит воздуха щедрый глоток.
Читать дальше