Изморось, чью нежность
Мы на лице чужом губами осязаем,
клубится хмелем, размывая изображение
на топком камне,
Легкой рябью уходит в сторону оно,
А остро в – омут. Легкие границы его просты,
Самим собой он окольцован.
Внутрь поставлен, точнее, брошен в шар
зеркально-притягательной воды, пусть неба…
Плыть не суждено ни там, ни здесь,
Но, впрочем, добраться до вокзала можно,
Где, пробежав по шаткому мосту минут –
Мы закружим по рощам строгим, как спицы
в колесе, что ловят блик упрямый.
Мы закружим, не обинуясь, в бесшумном поезде,
Где реки холодным оловом томят траву
и вороненой сталью блещет птица.
В надежде, что, поближе к ночи, отыщем
непременно дом,
И поутру в низине кто-то из нас промолвит:
Слыханное ль дело! Мы будто бы парим…
Нет, стоит наклониться – и убедишься, что земля
легка,
Прозрачным бременем ложатся веки
нам на глаза.
Забавно.
Тягости в телах уж нет в помине.
Бесстрастность.
Ручеек тумана, стекающий с волос к губам,
И одиночество, и потому отныне
Далек и кажется смешным июльский свет.
Далек и кажется смешным июльский свет,
И было ль лето? – вопрошаешь себя, оцепенев.
О, сколь нелепо, к стеклу прижавшись,
Рассуждать о времени, произнося при этом
Слова, чей смысл похож на отблеск, пляшущий
на камне.
Изображение утеряно в предмете –
каким бы ни был он.
И в тишине погаснет слово, неизбежно
любое слово, которым тщетно
Пытаешься найти то состоянье, когда ни гордости,
ни жажды, ни любви.
Неизъяснимо проста по осени душа.
В прохладных окнах с нею приятно быть.
Смотреть вокруг, слегка сознанием касаясь
неумолимой простоты предела.
Косая сырость пауз, голубиный скрип
И шов сиротской тишины (на белу нитку сметан) –
Являет мудрость горожан.
Вот кто-то спереди плетется, кто-то сбоку,
Дробится детский плач и, словно ангел хриплый,
гармоника у рта витает.
И, словно ангел хриплый, гармоника у рта витает.
За пивом очередь, тоска в подбородке нависшем.
Свидетельства эпохи изобилья брюхаты ветром,
Черный пудель косится на стену, и у калеки,
стучащего зубами в кружку, разбрызгивая пену,
пять пуделей в глазах танцуют.
Цирк похмелья вращает дождевые капли.
Хозяйка с хрониками Рима боль на хроническим
недосыпаньем,
Отсюда злоба, с коею она остервенело рвет за повод.
Дохлый кофе едва хранит тепло,
По легким кашель катится мусическим дельфином,
Свидетельства былых красот надежно лгут.
Пришла пора простуд, кофейных бдений
И всевозможнейших хождений по гостям.
Пора стать паром,
На худой конец, корою,
Стеклом покрыться вязким.
Если бы не небо!
Теснит нас небо.
Теснит нас небо –
Летней ночью неповторимой болью белизна
Шуршит ко многим водам сонным шелком –
В нем не видать ни облака, ни дна.
Чуть тлеет только снежный Веспер.
Разъято эхо бывших голосов, волокна шепота
текут над плоской дельтой, чтоб нитью ледяной
остаться у висков –
двух выпуклых зеркал, бестенных и прозрачных,
таящих чайки вскрик, росу и дрожь зрачка.
Голубовата кровь и соль, как бирюза.
Меж тем как у окна в туман сливаются и ночь,
и лето.
В туман зеркальный слиты рукава недвижимой реки.
Бледнеющий шиповник не шелохнется в мраморных
садах.
Был август бел,
Был сладостен терновник,
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.