Над типичною чеховской пьесой
Виноградные лозы упрямо
Наклонились угодливым бесом,
Оплели занавеской колючей
Уходящую в пламя эпоху,
Закрывая голодные тучи,
Приближая вакхический хохот.
Родные
Родные бывают не только по крови,
Бывают родные по крою, по крову,
Как сердце родное утешить уловят,
Укроют хоть пледом, хоть шкурой тигровой,
И ласковым словом, и тихим напевом,
Настолько родным, что куда уж роднее –
Хоть слева направо, хоть справа налево
Следы пролагаешь – надеждою реют.
Идут осторожно, не давят на пятки,
Без слежки и спешки – и без передышки,
Идут по траве и идут по брусчатке,
Их труд – часто тих, никогда не мартышкин.
Приняв недостатки, прощают излишки,
Но всё ж поправляя и делом, и словом,
А если и машут, как хвостиком мышки,
То чтобы златое извлечь из простого.
Родные бывают не только по крови –
Такие бывают, что, кровь проливая,
О них вспоминаешь с особой любовью,
И внутрь вливается сила живая.
Родные с тобой до скончания века,
А с ними и память, и время бескрайны,
Родные – родник и рудник человека,
Открытая книга, великая тайна!
* * *
Машинист, погоди жать на кнопку закрытия автодверей.
Я бегу и надеюсь, что въедливый мир, наконец, подобрел,
Даже если никто не просил и не просит об этом так сильно, как я.
Я надеюсь, что я ошибался, считая мой мир минным полем,
Полигоном из боли, гигантской, крикливой, неслыханной боли,
Колтуном из оскалов, оправданной злобы, благого вранья.
Я и вправду хочу завязать. И узлы, и тугие бинты
На словах, кровото́чащих слишком упрямо от этой вражды
Между мной и всем тем, что когда-нибудь родилось.
Я и вправду несусь на платформу, спеша лишь увериться в том,
Что враждебная пустошь из лиц, голосов и бетона – мой дом,
И твои незакрытые двери – пожалуй, последний незагнанный гвоздь
В эту крышку дежурного пожелания доброго дня.
Машинист, погоди уезжать, только чуть не дождавшись меня,
Дай мне шанс, дай и мне его, и моим бестолковым ногам.
Я уже пропустил очень много похожих на твой поездов,
Уповая на то, что пешком-де удобнее за путеводной звездой,
Той, что лопнула и дотлевает, упавшая с потолка.
Мне неважно, куда я доеду, неважно, где твой маршрут
Спотыкнётся, уткнувшись в запутанную мишуру
Метроветок, забитых в расщелины города тонкими клиньями.
Я хочу убедиться, что вырос из загнанных диких зверей.
Машинист, погоди жать на кнопку закрытия автодверей,
Я почти что на месте, я вот он, я здесь – заступаю за линию.
Извинительное
Прости меня. Простить меня
Довольно просто, если ты
Не ищешь довода в камнях,
Не ищешь в доводах воды,
Не ищешь повода искать
Вообще, поскольку это «не»
Мешает ползать по вискам
Живучей, юркой седине.
Прости за вечный «красный свет»
В оттенок воспалённых глаз,
За траекторию в кювет,
За то, что ничего не спас –
Ни наших безнадёжных лиц,
Ни даже женщин и детей,
За нежелание смириться
С тем, что мы уже не те.
Прости меня за что-нибудь:
За штиль невыстиранных штор,
За что угодно – люди любят
Извиняться за ничто,
За ворох несчастливых чисел
И за мой скулящий стиль –
Я ничему не научился,
Только говорить «прости».
Никто не виноват, не прав,
Но кто-то снова без труда
Нашарит истину в камнях,
Не замечая, что вода
Уже нахально лезет в нос
И набивается в друзья.
И, чтобы это не сбылось,
Я попрошу: «Прости меня».
* * *
Ты надломил каблук и не заметил,
Ты разодрал убогий шарф по шву.
В прорехи куртки лезет встречный ветер,
А солнце жадно лезет на Москву.
Ты потерял надёжный левый адрес –
Там сел консьерж, и больше не пройти.
В кармане куртки возраст – ровно двадцать,
И скоро станет ровно плюс один.
Ты разглядел немногое, отсюда
Не разберёшься – правда или нет.
Под старой курткой – битая посуда
И капли синтепона на спине.
Ты не искал – тебя всегда находят
По чутким безнаказанным «жучкам».
В подкладке куртки – стены подворотен,
На вороте – подкова для крючка.
Тебе не дали никаких инструкций,
Лишь указатель с километражом.
Прорехи куртки криво улыбнутся
И просипят: «Всё будет хорошо».
Читать дальше