Как силы мне найти осилить этот путь —
Путь пустоты, путь одинокого мужчины?
Опять горит той жуткой болью грудь,
Что выедает яму посреди грудины.
Так странно – почему я до сих пор
Борюсь с той болью, почему к ней не привыкну?
Какой же бред – мой вечный приговор
Мечтать сломить судьбы своей причину…
Душевнонагие в предел стихопаты,
Наотмашь живут, существуют взахлёб.
И мир этот им – только стены палаты,
Оббитые кожей – не ранились чтоб.
Они разбиваются всё же о мягкость,
Ломают суставы о наш поролон.
Горька им уютная пресная сладость —
Бросаются к прутьям палатных окон…
На прочность решётки – на прочность ладони,
Из бокса, из клети, из клиники проз
Шагнуть за запретный гнилой подоконник
Последним разбегом в стихийный стихоз.
Смирительной чёрствой и прочной рубашки
Порою по силам рукам их ремни —
И кто-то из окон уж жизнеэтажки
Ступил из прижизненной нервной судьбы.
Страшный город. диалог двух женщин
– Погулять сходила б, деточка,
Днём ведь в городе спокойно —
Улиц тоненькая ленточка
Солнцем занята, людна.
– Я же – маленькая девочка,
Что и даже подоконник,
В голубятне точно жердочка,
Высоченный для меня.
– Что ж боишься, моя деточка,
Вон, взгляни, как весел город,
Будто в фантике конфеточка,
Весь искрится от тепла.
Каждый там, как листья веточки,
Дружным бесшабашным хором,
Словно дачники в беседочке —
Чаша радости полна.
Я сама была ведь деточкой,
Был и друг мой сильный молод…
И теперь пошла на светоч я,
Если бы ходить могла
– Ой ли, мамочка, советчица,
У времён иной уж норов:
Зло накрыло землю сеточкой…
Как же буду там – одна?
В страхе так сердечко мечется
Даже здесь, за ширмой окон,
За доскою ставень, грезится,
Что жестока там толпа.
Так и ждёт, что ваша деточка
Выйдет дурочкой из дома…
Долетит уж скоро весточка
Скорбным голубем тогда.
И поведает – ни вечером,
И ни ночью скрытной, чёрной —
Днём, при всём при праздном зрелищем
Мир покинуло дитя.
У рябят там кепки в клеточку,
А глаза хищны недобро,
Караулят они девочек —
Горячи у них тела.
Ваша скромненькая деточка
Им отпор не сможет долго
Дать, падёт и станет немощно
Делать, что велит игра.
– Что ж плохого в этом, девочка?
И тебя не было б, может,
Через девять светлых месяцев,
Как на праздник я пошла,
Где со мною пьяных десятеро —
Всех кто старше, кто моложе, —
В парке на простой скамеечке
В муках жизнь тебе давал…
«Прозревший в темноте увидит только тьму…»
Прозревший в темноте увидит только тьму,
Услышит тишину и пустоту вдохнёт;
Рванётся из всех жил взглянуть на красоту,
Но в бездну черноты обратно упадёт.
Прикосновенье рук, горячих, потных, липких
Заставит вздрогнуть и испуганно бежать,
Разбиться о стену, и смех услышать хриплый,
И слезы от стыда растерянно глотать.
По запаху искать себе по духу близких,
Тела чужих существ до тошноты вдыхать.
И биться в кровь с врагом, не видя в этом смысла,
И из желанья жить, сражаясь, побеждать.
Опять твой враг в пыли, унижен и повержен,
Но радость ли полнит победный, гневный клич?
Не одиночества ли стон сорвался неизбежный
С разбитых губ твоих, и сплёл в объятий клинч?
Он доживёт свой век незрячим, но прозревшим,
День ото дня копя усталости побед,
Боясь, но приближая день, когда придёт покрепче
Соперник боевой и оборвет тот век.
«Промозглые, сизые синью пуанты…»
Промозглые, сизые синью пуанты
С завязками серых, чернильных дождей
Оденет скиталец, и тронет он ванты
Кривых, сладко-кислых ветвей.
И хмарь вышины поселенья
Заблудится в горьком саду,
Христом упадёт в трав бесследье,
Чтоб там народить красоту.
Огней предвечерье в объятьях
Солёных, искристых руках
Как жжется беспутством. А платье
Уснёт чернозёмом в ногах.
«Я от жизни смертельно устал…»
Я от жизни смертельно устал.
Лезет в голову злой суицид,
Как же в небо смотрит душа,
Держит лишь перед Богом стыд.
Читать дальше