Он шагом шатким шуршит об лёд
По водосводу подмёрзшей толщи.
Для понимания рыбам проще
Считать, что по небу он идёт.
Из ржавых бочек и якорей
Ему воздвигнут сырые храмы.
Притащат в храмы мольбы и драмы
И свалят в кучу у алтарей.
А он с рыбалки идёт по льду,
В бидоне плещутся рыбьи души.
Фигура с крыльями в небе кружит,
Перекрывая собой звезду.
Заметаю осколки памяти в свой совок,
По сусекам скребу когтями голодным псом,
Моё прошлое лаконично, как некролог,
Лангольеры его смакуют беззубым ртом.
Моё «я» – это только память о прошлых «я»,
В моих фотоальбомах под пылью лишь чистый лист,
Эти люди вокруг, вероятно, моя семья,
И мой сын, получается, кто-то один из.
Как матрос не забывший, как крепится к рею грот,
Даже если со всей командой идёт ко дну,
Свою жизнь отмотав кинолентой наоборот,
Я запомню, запомню, запомню тебя одну..
Держи, старик и пей, вот твой стакан
И можешь умирать, я не расстроюсь,
Лицом в твою одежду не зароюсь
И не притронусь к высохшим щекам.
Я буду рядом и воды подам,
Но я не сын тебе, никто из близких,
Всего лишь брат тебе я… медицинский
И смерть твою по смене передам.
Быть может, даже лучше, уходя,
Не видеть слёз от своего ухода,
Как будто речку перейдя у брода,
Не замечаешь капель от дождя.
К церковной лавке подошёл старик,
У входа взял стоящий грязный веник,
Снег отряхнул на мокрый половик
И протянул пригоршню медных денег:
«Не продадите в рай один билет?
В один конец, обратного не надо.
Я долго жил, мне также много лет,
Как прутьев у кладбищенской ограды.
Не получилось выжить из ума,
Не держат здесь долги, дела и люди,
Квартира, словно старая тюрьма
И тело непослушно будто студень.
В раю друзья зовут меня во двор,
И мама на плите готовит ужин,
С отцом могу пойти чинить забор,
И мой щенок там носится по лужам.
Там ждёт меня родная столько дней,
Я их считал и так мечтал о встрече,
Чтоб лишь рукою прикоснуться к ней
И тёплый шарф накинуть ей на плечи.»
Дрожит рука над ящиком свечным
И воск под огоньком тихонько тает,
И кажется сквозь полумрак и дым
За ним печальный ангел наблюдает.
Логически рассуждая, по совести говоря,
Люди в поисках рая время теряют зря.
Натаптывают мозоли, калечат в поклонах лбы,
Стараясь познать законы нелепой своей судьбы.
Лягушка шуршит в сметане и рыба бьётся об лёд,
Лишь только когда на грани, лишь только если припрёт.
Вот так обстоит и с раем: дорога туда видна
Только с самого края, только с самого дна.
Только из полной тени кажется ярким свет,
Становится ценным время, когда его уже нет.
Ласковым зной июля кажется лишь зимой,
Знанье, что пуля-дура приходит вместе с войной.
Не ходят туда трамваи и не рассчитать маршрут,
С отрезанными ногами люди туда ползут,
Подтягиваясь зубами, видят сквозь слёзы свет…
Дорога туда такая, другой, вероятно, нет.
Блок-пост под крышей Петрограда
В последних числах февраля,
Отключен шнур у аппарата
Шестьсот двенадцать два ноля.
Равнина крыш белеет снегом,
Чернеет труб печных лесок,
Бежит прохожий скорым бегом,
Срезая двор наискосок.
За ним летит шальная пуля,
За ним следит дворовый пёс,
За ним обрывок снежной бури
Звук выстрела сюда принёс.
Шесть долгих метров до спасенья,
Одно дыханье, два рывка,
Ноль вариантов для везенья
И ноль спасителей пока.
Огонь хрустит щепой в камине,
Краснеет от вина бокал,
Застыл сюжет на половине
И демиург творить устал.
Листа вторая половина
Белеет, как венец из роз
И пулей пролетает мимо
Так и не заданный вопрос.
Я мухой, согнанной с плеча Персея,
Останусь в янтаре веков Эллады.
Здесь небо и вода неотличимы
От воздуха, где слышен звон цикады.
От вечера, где слышен звон бокала,
От площади, где слышен звон Сиртаки.
И Боинг, пролетающий во мраке,
Лавирует меж веточек коралла.
А в облаках сиреневые скаты
Играют электричеством хвостами.
А мы лежим в прозрачном океане
И миллиарды звезд застыли с нами.
Читать дальше