Не могу я это объяснить,
Временное время непонятно,
Также бесконечное неясно:
Как отследить наш миг обратно?
В вечности и оборвётся нить.
То ли я во времени живу,
То ли моё «я» весь мир рождает.
Мгновенья радости себя сжимают,
А боли дни так медленно ступают…
Пределов нет такому колдовству.
«Play» нажимаю на пульте я чёрном,
Звук вдруг врывается в комнату громкий,
В мозге нейронный бит,
В сердце аккордный ритм.
Импульсы тока штурмуют колонки,
Долбят сабвуферы в грудь, перепонки,
Кожа впитает грув,
Пульс – барабанный стук.
Саунд ломает в стенах атмосферу,
Бьются частоты, взмывают к пределу,
Басы разлились на дно,
Космос звучит струной.
Громкость на максимум дико включаю,
Музыка дышит, она ощущает,
Рвётся гитарный рифф,
Где теперь верх, где низ?
К краю вселенной летят децибелы,
Лучшим мотивом вонзаются стрелы
В тело бессмертных слов.
Для души теперь нет оков!
В моём доме часы отстали,
И на стрелках двадцатый век,
Современные вещи прислали,
Только древний живёт человек.
Я хотел в доме жить как дома —
Жить удобно, себя не стеснять,
Но жильё возвели для гномов,
И нельзя потолок поднять.
Я проветрить хотел помещение —
Оказалось, что окон нет,
Мне сказали жильцы с удивлением:
«Есть же щели, такой завет».
Что ж, они сквозняков боятся,
И страшнее для них то, что
Свежий ветер к ним может ворваться,
Их среду обратить в ничто.
Но простор хоронить мне рано,
Он под спудом, но он живёт,
Вдруг, глядишь, и совсем нежданно
Тот удушливый смрад падёт.
Я вздохну тогда полной грудью,
Распрямлюсь я и вширь, и ввысь…
Но услышу железных прутьев
Звук знакомый, он скажет: «Вниз».
Вот и лето… Расплавилось сердце,
Вездесущее солнце стоит,
Имена холодов давно стёрты,
Жёлтый зной время снова впустить.
Распустились соцветия мгновений,
Чтобы биться пьянящим дождём,
И на запах из призрачной тени
Глаз воздушность взметнётся огнём.
Расплескались мечтания блики
От приветливой ряби реки,
Возникают грядущего лики —
Нерожденные миги легки.
А из прежнего вновь дуновение
Тёплым ветром погожего дня,
И сквозь время прорвутся видения,
Обнимают, собою пленя.
Выползают из кокона-гнёта,
Из застуженных дум широты
И готовы к бесплодным полётам
Мысли-бабочки – плод духоты.
Лесная нимфа юная весеннею, изящною порой
Гуляла в чаще весело, качала свой невидимый покой.
Она играла с птицами, и звери шли на пение её,
И тёплый ветер завывал в такт музыке, чаруя забытьём.
И вот, однажды вечером увидела она возле реки,
Как незнакомый юноша расхаживал – во взоре огоньки.
И закружились вихрями все чувства этой нимфы – смерч души,
Да затрещал лесоповал отчаянный в сердечной той глуши.
Она из тени ивняка явилась вдруг и к парню подошла.
«Возник откуда ты, скажи?» – с улыбкою вопрос свой задала.
А тот стал ей рассказывать, откуда он и где его края,
И нимфа молча слушала, от всех свои секреты утая.
Что ж, каждый вечер виделись влюблённые на рубеже миров,
Да время безмятежное рядило землю россыпью цветов.
Но вот, в начале осени губительной, в агонии тепла,
Пришёл всё тот же юноша, и нимфа, как всегда, его ждала.
Принёс он ей известие, что все засохли встречи-лепестки,
И все плоды любовные, с тоской сказал, давно уже горьки.
Да, уходил он навсегда, и ветер поднимал наверх листву,
А нимфа безутешная брела в свой лес во сне, но наяву.
И загорелся хрупкий лес сверкающим, пылающим огнём,
И звери, обезумевши, бежали и горели все живьём.
Сгорел дотла волшебный лес, лишь в памяти остался навсегда,
Жизнь прежняя, беспечная в золе лежит… Другая начата.
Гнев наполняет грудь ядом гремучих змей,
Вмиг возникает в зрачках злых миллион огней,
Сознание страшно кричит: «Ты теперь зверь, бей!»
Челюсть сжимает тиски бешено-грозных зубов,
Безумный рисует оскал кожа у рта уголков,
Напряжение сто киловольт продуцирует тела покров.
Ярость солёной слюны вскипает под языком,
Читать дальше