Дмитрий Пригов - Москва

Ну, потом, естественно, вопли, слезы, потоки крови, прибежавшие перепуганные матери. Потом уже, очень потом, долгие поиски больницы среди пустынного плоского песчано-хвойного пейзажа. Потом удаленный гарнизонный врач, кряхтя, дыша тяжелым перегаром, зашил это все грубой и нетрепетной рукой. Потом все и забылось. Потом и вспомнилось. А вы говорите, прошлого не было. Было. Как еще было. И какое еще прошлое!

После вернулись мы в Москву, а там – Хрущев. Или, пожалуй что, приехали мы гораздо раньше, но вспоминается почему-то сразу именно Хрущев. Может быть, потому, что в определенном смысле он и доныне значится противоположной Сталину фигурой. И строительство вокруг началось прямо противоположное. Раньше огромные строения устремлялись шпилями вверх, куда почти уже не задиралась голова. Осмелившийся же наглец в тот же момент ослеплялся стоящим прямо у самого шпиля ярким июльским солнцем – сталинское прямое ослепляющее величие. Это было известно тогда почти всем. Ничто иное не могло представиться рядом в соседстве с подобным грандиозным утверждением торжества данного места и времени. А тут вдруг небольшие пятиэтажные дома как бросились вширь на огромные незастроенные территории, как заполонили все собой. Москва стала расти непомерно. Буквально за год расползлась по территории ближайших городов, захватив их полностью. Потом, заполняя все этими легкими, мобильными, неприхотливыми, легко воздвигаемыми, питающимися любым подножным кормом постройками, она с легкими боями вышла к Волге, форсировала ее в районе Сталинграда, перевалила Урал, хлынула в Сибирь. А там сняли Хрущева.

Но это потом.

До этого далеко.

До этого еще очень далеко.

До этого еще очень-очень далеко.

Это еще – в прошлом из будущего.

А пока из порушенных стремительным порывом лагерей встречным потоком хлынули в большую Москву не ведомые никому заключенные. Надеюсь, не надо объяснять, что это значит. Не надо объяснять, что вся страна была покрыта таинственною сетью подобных мест заключения. Нетронутой оставалась только Москва. Так что, в какую бы сторону она ни двинулась, куда бы ни сделала малейшее движение-поползновение, везде бы с неизбежностью коснулась, а там и порушила так сосредоточенно, неумолимо, многолетне, многотрудно возводимые сторожевые башни и ограждения из колючей проволоки. Растревожила бы осмысленный быт сторожевых собак с приставленными к ним озабоченными служивыми. Москва единственно оставалась святым самоопределяющимся местом. Хотя в то же время она, в некоторомсмысле, сама со всех сторон была как бы огражденная этими огражденными от нее местами. Но в высшем смысле она действительно высилась, отгражденная от всего. Она стремилась вверх. То есть в дохрущевские времена ей не предполагалось другого движения. Самим естественным ходом событий и истории (если его называть естественным) она могла только возноситься. И она возносилась. Да что говорить, каждый помнит высотные дома. Ну хотя бы величественный шпиль ее университета. Небольшое количество оставшихся ее обитателей, перенапряженные, недосыпавшие, с трудом обеспечивали сохранение и охранение ее от всего окружавшего, куда перекочевала большая часть ее же собственного населения. Но мы жили среди той крохотной избранной части, зная, убеждаясь, вернее будучи убежденными, что мощь, пугающее даже нас самих величие великой Родины, Советского Союза, созданоименно этими избранными. И мы, дети, предназначенные сменить великих москвичей, готовимся, учимся стать решительными, непреклонными взрослыми. Конечно, величина свершенийзаставляла подозревать, как в физике, некую скрытую массу, способствовавшую, споспешествовавшую нам в наших свершениях. Естественно, мы не заподозрили в этом ангелов Ветхого Завета (о них никто ничего не знал), но некоторых духовных водителейисторического прогресса вполне предполагали. Мы их представляли как бы бестелесными миллионами эдаких толкателей-помощников. В результате мы оказались правы. Ошиблись только с их локацией и субстанциональностью. Но в главном мы оказались правы. Натуральное же явление этой мистически предположенной, скрытой массы прогресса, как своей грубой телесностью, так и некоей несообразностью своего поведения, наполнило нас волнением и тревогой: что же делать с неожиданно объявившейся добавочной массой? В какую сторону она ринется? Послужит ли она еще большему нашему величию? И возможно ли в природе еще большее величие? Не будет ли эта преизбыточность губительна для самих основ нашего хрупкого, трудно сохраняемого космоса? Не послужит ли это неким сотрясениям и неустройствам?