Есть нежность рук и губ блаженство.
А ночь так глупо коротка.
И что любви ей совершенство?!
Она в своём, в ночном права.
И ходит, и бурчит не к месту,
мнёт фиолетовую бязь,
А за окном июнь-повеса
бесстыдно всё стремится снять.
Ложатся тени под луною,
как чертенята, на асфальт.
А мы опять не спим с тобою.
У нас любовь, нельзя нам спать!
Ваятель высший, образ лепит,
как нежно грудь твоя нага.
И губы тянутся навстречу.
А ночь, так глупо коротка.
Была молчаливо сдержана.
В глазах притаилась печаль.
И говорила вежливо,
как будто о чём-то жаль.
И от всего отстранённой
порою казалась она.
Была ли она влюблённой,
дружила ль с душою весна?
Возможно, когда-то и было
то счастье в жизни её.
И в памяти сохранилось
поныне всё это ещё:
прохладная ночь до рассвета.
объятья до неги в груди,
его поцелуи приветные,
и обещанья любви.
Но короток век обещаний —
и всей любви одна ночь.
Остались лишь горечь прощанья,
и всё уходящее прочь.
Вот и выходит быть сдержанной,
Печаль, не скрывая в глазах.
А хочется снова, как прежде,
чтоб к сердцу, и на руках!
Но от всего отстранённой
приходится вежливо быть.
Не потому, что влюблённая,
А просто любовь не забыть!
Старое разбилось на осколки —
звон хрустальный нем уже давно.
Что, осталось от бокала только —
на полу чудесное вино.
А мы не поймём, что нам дороже:
старый тот разбившийся хрусталь,
или же вина глоток возможный,
что не удалось испить, а жаль?
Роза тёмная печали.
Роза алая любви.
Эти цвета два случайно,
вдруг соседство обрели.
Только будет что за радость,
если вместе их возьмёшь?!
Ведь любовь с печалью рядом,
как букет, не поднесёшь!
Я вас прошу, — Не зажигайте свет!
Не зажигайте свет, – я вас прошу!
Мне одному уютно ночью в кресле.
Зажжёте – и окажемся мы вместе,
а это ни к чему, я вам скажу.
Луна две тени бросит на паркет,
как будто павших на дуэли чести.
Мне одному уютно ночью в кресле.
Я вас прошу, – Не зажигайте свет!
Город. Ты ещё не спишь.
Только шёпот крыш,
над краешком окна,
где высь
всех домов одна —
броском рыжей рыси.
Тишина.
Усни,
мой малыш,
моя Любовь,
мой Мир.
Сон глупыш
читает вновь
сказки Братьев Гримм.
На них,
локон твой лежит.
Всё спит.
То, для чего не нужен Бог
Мне, шёпот губ твоих доносит
мольбы молитвенной слова.
Они как будто что-то просят,
что, кроме Бога, дать нельзя.
Твою возьму тихонько руку
в свою, и нежной теплотой
всю успокою эту муку,
и подарю душе покой.
Какое счастье, что был рядом,
и что услышал шёпот тот!
И всё возможно, всё как надо —
для этого не нужен Бог!
Снимите перчатку, возьмите руками
рассветную розу с уколом шипами.
И капелька крови пусть ваша прольётся,
и в нежных бутонах она не свернётся.
и в белизне загорится рубином.
Его поцелуют губы любимой.
Прижмут и, в уколе шипами до боли,
к рубину добавят свою каплю крови.
И белые розы меняют свой цвет,
а капли Любви дарят алый букет!
Наши песни повсюду слышны,
им привольно на свете живётся.
Поэт рифмы сложил для души —
скоро музыка к рифмам проснётся.
Композитор – поэзии друг,
эти рифмы берёт в свои руки.
И рождением клавиш, идут
ещё робкой мелодии звуки.
У рояля бессонно творят,
рука об руку две эти Музы.
То аккорды чего-то шалят,
то слова не ложатся в их лузы.
Но забрезжит в окошке рассвет,
и сойдутся на нотной бумаге
то, что мучил душою поэт,
и мелодии будущий шлягер.
Наши песни повсюду поют,
с ними словно душою моложе.
И две Музы душою живут,
и душе жить без них невозможно.
Снова клавиши гладит рука,
музыкальною темой в начале.
К новой песне стремится строка,
нотный лист её ждёт на рояле.
Подари любимой Бабье лето
Осень, осень… Плащик под береткой,
на ресницах скучные дожди.
Подари любимой Бабье лето,
просто так, возьми и подари.
И ещё, если тебе не трудно,
Осень, попрошу тебя —
Ты шепни любимой ранним утром,
что подарок этот от меня.
Я уйду, невзначай,
как уходят рассветные звёзды,
всю ночную печаль,
растворив в хладе сонной реки.
Я уйду. невзначай,
как бы ни было это непросто,
после встречи – «прощай»
говорить, на излёте руки.
Наши верные птицы —
наши души, вспорхнувшие в небо,
улетают далёко, только не зимовать.
Улетают туда, где осталось усталое эхо,
журавлиного клина клёкот припоминать.
На столе стынет чай.
Чашка старая – профиль японки.
Вот и вся благодать,
от житья моего.
Я уйду невзначай —
две строфы на клеёнке.
Только-то и всего,
что кому-то я смог пожелать.
Я уйду невзначай,
как уходят рассветные звёзды,
всю ночную печаль,
растворив в хладе сонной реки.
Я уйду невзначай,
как бы ни было это непросто,
после встречи – «прощай»
говорить, на излёте руки.
Читать дальше